Отвыкший смеяться, Антонов широко улыбнулся.
– Мудрец, старик, мудрец! Сплетни слушать они горазды!
– Мудрецом быть нетрудно, коль бог наградил этой благодатью.
– А что же, по-твоему, трудно?
– Добрым быть трудно.
– Почему?
– Потому что делаешь вроде добро, а оно злом оборачивается, делаешь зло – добром отзывается. Никак не потрафишь.
– Не на меня ли намекаешь?
– На всех людей намекаю. А ты тоже человек, значитца, и к тебе приложить возможно.
– Пожалуй, пожалуй... – Антонов задумался. – Добра хочу русскому мужику, а зло по следам ползет и меня затягивает. – Глаза его остановились, как у обреченного.
В наступившей тишине выстрелом прозвучал стук дверцы стенных часов, из которой выскочила деревянная кукушка.
«Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» – отсчитала она три часа.
– Ишь как кукует, – сказал Ефим. – На чью-то голову накуковывает. Не на мою ли?
Антонов вздрогнул:
– Ну, вот что, старик... Кондратий, говоришь? А фамилия?
– Липатов.
– С каких краев?
– С-под Моршанска. От города ушел... Южные-то края хлебные!
– Хлебные, да не всех кормят. Ну ладно, иди, потешай людей. Мы тебя не тронем. – И Антонов махнул головой, давая знак Герману – проводи, мол.
Через несколько минут Герман вернулся к Антонову веселый:
– Поймали!
– Ну то-то же!.. Где они?
– В амбар отвели.
– Пойдем, сам посмотрю.
...В полутемном амбаре лежали вячкинские мужики Аникашкин и Гаврилов, избитые и полураздетые.
Антонов подошел к Аникашкину и ткнул сапогом в бок.
– Коммунист?
Тот привстал на локоть:
– Чего ж говорить... вы не верите.
– Коммунист, спрашиваю? Отвечай! – озлился Антонов.