Гуся ему отдал и меру ржи в придачу, а может, и все пять дал. Принес мужик домой рожь, а брат как узнал об этом, так схватил двух гусей и — к пану. Приходит и тоже просит ржи.
Пан говорит:
— Хорошо, дам я тебе ржи, но подели-ка ты гусей между нами.
Тот подумал-подумал и говорит:
— Пану будет гусь и пани будет гусь.
— А моим детям?
А тот и не знает, что отвечать.
— Ступай-ка,— говорит пан,— за своим братом, он гусей разделит.
Позвал он брата. Пан и говорит:
— Подели ты нас, а то твой брат какой-то бестолковый, никак не поделит.
Подумал мужик немного и говорит:
— Верит ли пан в святую троицу?
— О чем ты еще спрашиваешь? Разве я не католик?
— Ну, если так, то пан, пани и головка — святая троица, две панские дочки и ножка — тоже святая троица, двое панычей да крылышко — и они святая троица, а мужик и два гуся — также святая троица.
Похвалил пан мужика, отдал ему и гусей и ржи, сколько он хотел, а брата прогнал вон. Вот какой был мужик мудрый.
ПИСАРЬ
Жил-был один лихой пан. Тяжко при нем жилось людям: целую неделю' они гнули спины на барщине, и даже если в воскресенье сделают что-нибудь,— и то отдай пану. То давай ему сушеных грибов, то насобирай рыжиков, то ягод — все ему нужно.
Сам пан то и дело ездил за границу, и его почти никогда не видели. Раз пана долго не было дома, и пошел слух, что он продал имение какому-то другому пану и вовсе не вернется. Может, правда, а может, нет, только говорят, будто тот пан за пару заморских коней да за пяток каких-то собак отдал все имение с людьми. Но вот пришло время — и приехал новый пан. Собрались мужики и давай судить-рядить, как им дальше жить. Очень уж тяжко было жить при том пане, может, новый будет так добр, что немного убавит барщину и подати.
Судила-рядила сходка и решила бить челом новому пану, а чтоб вышло складно да умно,— известно, мужик по темноте своей не скажет как нужно,— решили написать все на бумаге.
Но вот беда — писать никто не умеет! Прослышали они, что в местечке есть какой-то пьянчужка писарь, мастер писать прошения. Пишет мелко, будто маком сыплет, а где надо — кругло, как яйца, да так накрутит, что только отменный грамотей поймет, что там написано.
Вот привели они того писаря, поставили ему кварту водки и просят, умоляют, чтоб он все написал пану поскладнее. Только писарь пил целую неделю, яичницу просил, а писать не принимался.
— Нужны сначала прилады,— говорит он.
Хлопцы пошли в местечко, купили в лавке лист бумаги. Тем временем писарь велел насобирать дубовых орешков да насушить их, а сам пошел в кузницу, набрал там воды из-под точила, налил ее в горшок, насыпал туда дубовых орешков и поставил горшок на печь. Через три дня взял он тот горшок, а там уже чернила — черные, как сажа. Нанесли писарю со всего села гусиного пера, и наделал он себе перьев целый пучок.
— Ну,— говорит писарь,— теперь давайте еще водки, чтоб рука шибче ходила.
Дали ему водки. Писарь выпил с полкварты, огурцом закусил и давай писать. Люди столпились вокруг и подсказывают.
— Напиши, чтобы пан дал на хату по пяти коп жердей для ограды,— просит один.
— Пиши, чтобы пан сбавил подати,— просит другой.
Много еще наговорили мужики писарю. А он потянет
водки из фляжки да так пишет, что перо скрипит, как немазаное колесо. Даже пот у него на лбу выступил, как будто не пишет пером, а дрова колет топором. А лоб у него большущий, а голова голая, хоть бобы молоти.
Исписал он весь лист. Мужики поставили крестики и благодарят писаря. Собрали ему со всего села кур, яиц, орехов, меду, сала — у кого что было.