Застывшее время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лидия поняла, что он ужасно обижен.

– Он ведь и Джульетте ничего не написал, – напомнила она.

– Ну еще бы! Писать какой-то малявке, которая и читать-то не умеет! Даже папа не стал бы маяться такой дурью! Ладно-ладно, вот погоди, я вырасту и стану заниматься всякими интересными и жутко опасными штуками – тогда я буду писать… – Он задумался на секунду. – Арчи, и тебе, и еще Гитлеру и Флосси. А ему – фигушки! Вот тогда он у меня попляшет!

Лидии было ужасно приятно, что ее включили в список будущих корреспондентов, и она благоразумно умолчала о том, что кошки тоже не умеют читать.

– Я буду беречь твои письма, – пообещала она. – А Гитлер все равно скоро умрет, и не стоит ему писать.

Не получив ответа, она добавила:

– Мне правда очень жаль, Нев. Я понимаю, как он тебе дорог.

– Ха! Да я вообще о нем не думаю! Уже почти и не помню! Что-то смутное мелькает, скоро совсем исчезнет и растворится вдали, как облачко дыма. Так, сущая ерунда! Я бы о нем и не вспомнил, если бы он не написал Клэри…

Так его любовь боролась с разочарованием, пока он не выдохся и не уснул, обессиленный.

Бабушка устало опустилась в кресло и принялась развязывать туфли. Вечер утомил ее гораздо сильнее, чем она себе в этом признавалась, и оттого мрачные предчувствия лишь усилились. Новости о Руперте – хоть это и в сотни раз лучше, чем никаких известий – все же казались слишком туманными, неконкретными. Да, восемь месяцев назад он был жив – однако с тех пор многое могло случиться. Ему не удастся сбежать без посторонней помощи, и ради этого другим пришлось бы рисковать жизнью. Именно поэтому она запретила звонить Зоуи: нет никакой уверенности, что он жив и здоров; лучше выждать несколько дней до ее возвращения, а там уже рассказать все как есть. Чего бы я хотела на ее месте, спросила она саму себя. Пожалуй, сперва мне бы не понравилось, но потом я все равно оценила бы заботу. Значит, решено.

Она сняла свой крест из сапфиров и жемчуга и долго держала в руках, прежде чем положить на туалетный столик.

Прошлепав чуть ли не четверть мили в единственную уборную на этаже шотландского замка Викторианской эпохи, который ее свекры столь оригинально называли «домом», Диана благодарно заползла в огромную и, конечно же, холодную спальню. Каменные стены были декорированы причудливой смесью оружия и акварелей. Местами каменный пол устилали жутковатого вида кокосовые циновки. Глубоко утопленные в стену готические окна были слишком малы для занавесок, и сквозняки беспрепятственно проникали в комнату. Огромная, высоченная кровать оказалась в высшей степени неудобной: тонкий матрас, набитый конским волосом, валик, которым можно было перегородить плотину, две тонюсенькие подушки, пахнущие маслом для волос, одеяла, напоминающие конскую попону. Приходилось спать в халате и в носках. В этой комнате всегда размещали их с Ангусом; теперь это ее личная спальня, сказали свекры. Они были к ней очень добры, особенно после того, как узнали, что она беременна; однако через два дня ей хотелось выть на луну от скуки. Разумеется, она вне себя от горя (по их выражению). Бедняжки, они сами тяжело переживали смерть сына, поэтому она старалась, как могла. Сейчас ей казалось, что Ангус погиб давным-давно, хотя прошло всего три недели. Скоро старшие вернутся из школы – у нее не было выбора, пришлось ехать в Шотландию на каникулы. По крайней мере, здесь ей не придется тратить деньги – кроме как на билеты, – а финансовая ситуация и так не ахти. К тому же ожидается четвертый ребенок… Она обожала своих детей, особенно Джейми, но появление еще одного ребенка значительно ухудшит положение. Если бы не Эдвард, она бы продала лондонскую квартиру (если предположить на минутку, что кому-то понадобится разбомбленная квартира посреди войны) и купила бы – или сняла – что-нибудь подешевле за городом. Однако даже в этом случае перспектива платы за обучение, возросшей вдвое, означала полное банкротство. В голове беспрестанно крутились неутешительные мысли. Услышав новости о японцах, разбомбивших американский флот, домашние пришли к выводу, что война продлится еще очень долго. Свекор даже предложил ей остаться у них насовсем. Она понимала, как это благородно с его стороны, ведь он ее всегда терпеть не мог, но скорей бы умерла, чем согласилась: это означало больше никогда не увидеть Эдварда, а без него она погрязнет в унылом болоте тягостных обязательств. Ах, если б он оказался здесь сейчас, думала она, забираясь в ледяную постель. Даже в этом склепе с ним было бы весело! Если бы он мог навсегда остаться рядом… Эта мысль неотступно засела в голове, прогнав сон. На рассвете она впервые в жизни всерьез задумалась о том, как этого добиться.

Майкл Хадли сразу же предложил поделиться своей спальней с Пипеттом, и теперь тот мирно спал в одной с ним кровати. Особо много не разговаривали: французский Майкла был в зачаточном состоянии, поскольку студентом он предпочел учебу в Германии. Попытались обсудить атаку японцев: сошлись на том, что благодаря элементу неожиданности урон наверняка серьезный. Затем Пипетт пожелал ему спокойной ночи, завернулся в одеяло и затих. Его приезд помешал Луизе провести еще один вечер с ним. Впрочем, может, оно и к лучшему: прошлый раз, хоть и весьма приятный, оказался суровым испытанием. Она еще так молода – слишком молода, чтобы понимать, чего хочет. Кажется, она понемногу влюбляется в него, однако было бы нечестно дурить девочке голову, пока он сам не поймет, насколько все серьезно… Мама всегда хотела, чтобы он женился, и страстно желала внука. Как правило, она находила разумные объяснения, почему девушки, которых он приводил домой, никуда не годятся; однако с Луизой этого не случилось. В открытую они, разумеется, не обсуждали, и все же под конец визита всплыла тема внука. «Не тяни, а то будет слишком поздно», – сказала она и тут же притворилась, будто имела в виду возраст, однако он понял истинный намек: не допусти, чтобы тебя убили, не оставив сперва наследника.

Сегодня вечером, слушая новости и осознавая, что стоит за ужасной статистикой количества погибших, он впервые в жизни всерьез задумался о собственных рисках. До этого он жил в некоем «заколдованном» пространстве, в режиме «со мной ничего не случится»; в каком-то смысле именно из этого источника он черпал свою храбрость, к которой относился весьма щепетильно. Это у них семейное: он должен быть таким же смелым, как и его отец – и даже лучше, отважнее. Однако теперь перед глазами с безжалостной отчетливостью стояла картинка: американские моряки в кают-компании за завтраком – пронзительный вой самолетов, дождь из бомб, – колоссальная, безумная мышеловка для тысяч ничего не подозревающих, невинных людей. Впервые он испытал настоящий страх за свою жизнь. Как бы он себя повел в такой ситуации? Удалось бы ему выжить? Неужели бедной мамочке опять придется через это пройти? Сперва отец, потом он: каково ей будет потерять самых дорогих на свете людей? Корабль, на который его назначили капитаном – торпедный катер, – столь же уязвим для атак с воздуха, мин и торпед, как и любой другой; к тому же не стоит забывать и про артиллерийский огонь – именно он первым косит рулевых и офицеров. Мостик – самое опасное место, а ведь там он и будет находиться бо́льшую часть времени… И снова его охватил холодный, липкий страх: придется часами стоять на боевом посту, сохраняя видимое хладнокровие и невозмутимость. В тот вечер он понял, что страх – неотъемлемая составляющая храбрости и что шансы быть убитым на новой должности весьма высоки. Мама права, как всегда, – с наследником можно и не успеть…

В ту ночь на дежурстве, кроме прочих обязанностей, Анджела зачитывала ежечасные сводки новостей с подробностями о бомбардировке Перл-Харбора. Пять линкоров получили серьезные повреждения, более двух тысяч погибших, уничтожено две сотни самолетов. Кроме того, была совершена атака на американскую базу на Филиппинах и на двух островах в Тихом океане. Япония объявила войну США и Великобритании. Как странно было сидеть одной в крошечной комнатке с толстой стеклянной перегородкой и читать ужасные новости о далеких событиях в той же ровной, профессиональной манере, что и о повышении цен на картофель. В промежутках, когда в эфире играли концертные записи и у нее появлялось немного свободного времени, она составляла разные списки. «Наиболее важные качества в мужчине: честность, доброта, откровенность (но это, по сути, то же самое, что честность). Нежность». «Чего она хочет в жизни больше всего? Работу поинтереснее. Путешествовать. Любить и быть любимой». Дальше не придумывалось. «Чего она хочет на Рождество?» Почти ничего нельзя достать… «Ожидания на будущий год? Чтобы кончилась война» – хотя это вряд ли. Кажется, арена военных действий только разрастается, распространяется, как чума; вскоре будет охвачен весь Китай, Индия, Африка. Кто знает, может, человек, которого она могла бы полюбить взаимно, в эту самую минуту гибнет под обстрелом… Все, о чем она думала – даже эти списки, – неизбежно возвращалось к одной и той же теме. Это все, чего я хочу, печально размышляла она. Больше ничего.

Кристофер лежал на узкой раскладушке, бо́льшую часть которой занимал Оливер. Едва он пробовал шевельнуться, как пес глубоко вздыхал и двигался, словно пытаясь освободить место, но почему-то в итоге расползался еще больше. Впрочем, сегодня Кристофер почти не обращал на него внимания: свежие новости выбили из привычной колеи. Поведение японцев не просто шокировало, но и породило новые, отчетливо тревожные угрызения совести. Как бы он себя чувствовал на месте американцев? Люди, хладнокровно совершившие такое, способны на все. Если бы он был американцем, разве не бросился бы на защиту своей страны от подобных угроз? Более того: разве обязательно быть американцем, чтобы у тебя возникло желание защищать родину? Да, он против войны – против того, чтобы люди убивали друг друга, однако факт есть факт: именно этим они и занимаются. Может быть, у него нет морального права свысока смотреть на остальных – тех, кто также не одобряет войну, однако при этом сообща выполняет грязную работу? За последний год, полный страданий и внутренних конфликтов, ему ни разу не пришло в голову, что он мог быть не прав – не в интеллектуальном смысле, а в том, что отделял себя от своего народа. Он вспомнил издевки отца, подколки и насмешки молодежи, с которой он долгие месяцы работал на строительстве взлетной полосы – сперва с ним спорили, но мало-помалу оставили в покое, так что по целым дням с ним никто не разговаривал, кроме угрюмой хозяйки квартиры. Та вечно обманывала его с продовольствием: забрала талоны, а взамен кормила хлебом с маргарином на завтрак, так что почти все заработки уходили на сэндвичи в единственном пабе поблизости. Все это он переносил стоически, поддерживая себя мыслью о собственной правоте – что, по сути, подразумевало неправоту остальных. Однако теперь, думая о погибших моряках, он начал понимать, что даже если и был прав, это оказалась нехорошая правота: она подразумевала моральное превосходство – чуждое, как он теперь понимал, его природе. Вспомнить только, как он воевал с Тедди, когда тот хотел присоединиться к его лагерю, разбитому в лесу! А если он ничем не лучше других, то…

Цепь кошмарных событий началась в тот день, когда хозяйка выставила его из дома без предупреждения: якобы ей сообщили, что он – гомик. Глупости, возразил он (так оно и было). «Ах, я, по-твоему, лгунья?» Выходит, что так. Тогда она позвала мужа, и тот попросту вытолкал его за дверь, не дав забрать вещи. Было ужасно холодно и, кажется, пятница, поскольку в кармане нашлись деньги. Он зашел в паб и выпил виски, чтобы успокоиться – его трясло. Потом куда-то шел… кажется, сел в поезд, а дальше все как в тумане… Проснулся оттого, что двое мужчин в форме с нарукавными повязками трясли его на скамейке у моря. Стали задавать кучу странных вопросов, на которые он не мог ответить; с каждым новым вопросом он понимал, что не знает совсем ничего. Кажется, он был еще жив, поскольку испытывал дикий страх перед этими людьми и еще чем-то смутным, ускользающим в подсознание. Они продолжали задавать странные вопросы о полках, отпусках и базах и еще другие, менее странные – например, о том, как его зовут, однако у него не было имени – или он просто не мог вспомнить. Его привезли куда-то и заперли в крошечной комнатушке. Кто-то принес ему чашку чая – единственный добрый поступок в этой новой жизни, где он был никем. Он заплакал и не смог остановиться. Ему не хотелось быть кем-то: хотелось лишь отключиться и больше ничего не чувствовать… Потом он оказался в больнице; там ему сообщили, кто он, но легче от этого не стало. Приехали родители; страх вдруг проснулся и захлестнул с головой. Его лечили электрошоком: в первый раз оказалось не так уж плохо – он не знал, чего ожидать, когда его привязали на высоком столе. После у него жутко раскалывалась голова, однако при этом он испытал большое облегчение. Правда, потом он стал бояться процедур. В промежутках, лежа в постели, он все еще чувствовал себя безымянным и отчаянно одиноким. Однажды в голове всплыла строчка из песни: «Мне никто, никто не нужен, и я сам не нужен никому». Как вообще можно такое петь? Они просто сами не знают, о чем говорят, даже не подозревают, каково это.

За городом, у бабушки, ему сперва не понравилось. Все были к нему добры, но от этого еще больше хотелось плакать. Тут появился Оливер и принял его как есть, не спрашивая, кто он такой и чего добился в жизни. Оливеру тоже пришлось пережить нелегкие времена: он скулил во сне, а иногда рычал, и все же доверял Кристоферу с самой первой встречи.

Он протянул руку и погладил пса по голове. Оливер выгнул шею и ткнулся длинным, холодным носом ему в ладонь. Если я вступлю в армию, Полли присмотрит за ним, подумал он, и сердце защемило при мысли о разлуке. Наверное, когда идет война, всем приходится разлучаться с любимыми.

Что ж, буду как все.

В тот вечер Хью с Сибил занимались любовью, чего не делали уже очень давно – не спеша, даря друг другу всю накопившуюся нежность. После, лежа в его объятьях, она сказала:

– Счастье мое, как я тебя люблю! Правда же, нам повезло?

И не успел он согласиться, как она провалилась в сон.

– Он поцеловал мне руку чисто из вежливости.

– Неправда, Полл, он находит тебя хорошенькой! К тому же у тебя более подходящие руки, мои так просто ужас для любого француза! – Она вытянула вперед обветренные кисти с обкусанными ногтями. – Пожалуй, мне не стоит знакомиться с французами.

– Если ты выйдешь замуж за француза, они будут целовать тебя в других местах, глупышка! Только незнакомым целуют руки вместо того, чтобы пожать.

Они чистили зубы в ванной, готовясь ко сну.

– У меня голова болит, – пожаловалась Клэри, сидя на краешке ванны.

– Это от перевозбуждения. Прими аспирин, я не скажу бабушке. – Она заглянула в шкафчик, однако таблеток не было. – Я возьму из маминой комнаты.

Через пару минут она вернулась.