Мы взяли крохотные чеки, похожие на троллейбусные билеты нашего детства, и пошли к раздаточному окошку.
Тарелки с битым краем и реликтовой надписью «общепит» держали капустный суп в себе, будто в натруженных ладонях прежнего времени. Погибшая армия серых макарон лежала в соусной жиже. Водку нам продали, посмотрев на часы, — мы проследили взгляд кассирши, и всё стало ясно.
Внутри столовой стоял вечный ноябрь восемьдесят второго, Ленин на металлическом рубле давал отмашку на одиннадцать часов — время прыгнуло и остановилось.
Всё пошло вспять.
Хрипел громкоговоритель рабочим полднем, превратившимся для нас, бездельников, в завтрак.
Кажется, наш «фольксваген», стоявший у крыльца, медленно трансформировался в зелёную буханку УАЗа (водитель побледнел).
Теперь жидкое время лилось в стеклянные мухинские многогранники. О, об их происхождении я ещё только собираюсь рассказать!
Водка звалась «Гаубица» — от неё у Архитектора тут же выскочили глазные яблоки, точь-в-точь как у диснеевского персонажа. Впрочем, какие диснеевские персонажи в восемьдесят втором году.
В одной повести у Виктора Некрасова есть эпизод, когда он, уже старый и заслуженный писатель, приплыв на теплоходе в Волгоград, идёт в лёгком подпитии по улице. Видит сдвинутую крышку люка и через эту дыру зачем-то спускается в какой-то канализационный люк.
Вот он проходит по коридору… и внезапно попадает в сорок второй год, в тот же самый подвал.
— Ну что, капитан, мины-то поставил? — спрашивают его.
Там сидят его друзья — некоторые уже убитые, те, кто выживут, и те, кого убьют после. Они наливают трофейного, сажают за стол. И у него начинается жизнь наново, жизнь, из которой не выбраться обратно через люк, а надо лезть наверх по лестнице и проверять боевое охранение.
Но нам-то, суетливым путешественникам, судьба надавала плюх, встряхнула за шиворот и выпихнула вон.
Сработали белёвские тормозные цилиндры гранёного стекла, и время остановило свой бег. Началось перемещение в пространстве.
Мир прошлого, где вдалеке нарастал бой пионерского барабана, выпустил нас, и мы упали в свою немецкую железку, будто в утлый чёлн.
Мотор фыркнул, и русская дорога начала бить нас по задницам.
Злой город и пустынь
10 ноября
Козельск и Оптина
Нет ничего более патриотичного, чем любовь к русской дороге, и нет ничего более перевранного, чем обиходные цитаты. Я, впрочем, об этом говорил.
Дорога была ухабистой, и нам всем пришлось замолчать.
Мы свернули с того пути, что вёл вдоль железнодорожного полотна, и поехали кругом.
Тут дело было вот в чём: дороги вовсе не было, начиналась обыкновенная русская грязь. Да и железная дорога стала другой: Толстой мог ещё путешествовать по ней пассажиром, а вот мы — уже нет.
Хитрым окольным путём мы въехали в Козельск.
Козельск-то место странное, и Архитектор, когда мы остановились у моста, тут же сказал:
— Козельск выстроен как пункт, представительствующий от высокого берега на низком.
Я, глядя на купола, сочувственно закивал.
У меня с Оптиной пустынью были очень странные духовные отношения. Пока мои спутники ловили геомагнитную волну, взмахивали руками и общались на своём удивительном языке, я пытался разобраться в своих мыслях.
Если принять существование церковного обкомовского стиля, то Оптина была построена в обкомовском стиле XIX века, в этом несколько стандартном классицизме. Архитектору было там неуютно, Директору Музея скучновато, а мне только любопытно.
Я всегда воспринимал это место как особую площадку Церкви для общения с православными читающими людьми.
Но веселее всего была история про актера Яншина, спасшего один из колоколов закрытой Оптиной пустыни под сценой Художественного театра. Говорили, что колокол привезли туда якобы для реквизита, но, как бы то ни было, он совершил путешествие в Москву и наконец вернулся в Оптину — как настоящий путешественник.