С известной фразой о жизни писателя происходит чудесная путаница: «Я уж не помню кто — то ли Шкловский, то ли Чуковский— сказал, что писатель в России должен жить долго». «Говорят, что писатель в России должен жить долго, как Лев Толстой, чтобы дождаться прижизненного признания». Или вот группа «Людены» комментирует братьев Стругацких: «…настоящий писатель должен жить долго! — ср.: „В России надо жить долго“. Фраза приписывается К. Чуковскому». А вот Копелев и Раиса в повествовании «Мы жили в Москве» замечают: «Писатель в России должен жить долго! Эти слова мы не раз слышали от Корнея Ивановича. Он повторял их, говоря о новых публикациях Ахматовой, Булгакова, Мандельштама, Зощенко, вспоминая о своих тяжбах с редакторами. Впервые он сказал это, кажется, в 1956 году, когда начали воскресать из забвения и люди, и книги». Некоторые люди честно пишут: «Кто-то сказал, что писатель должен жить долго». А некоторые утвердительно сообщают: «Правильно говорил писатель В. Каверин — „В России надо жить долго“». Хотя можно и так: «В России надо жить долго, заметил однажды писатель и литературовед Виктор Шкловский». Или вот чудесное: «Один известный писатель задумчиво сказал: „В России надо жить долго!“ А зачем? А как?» — это, конечно, и вовсе гениальный ход. Так и кажется, что толпа известных писателей начала говорить хором (будто статисты-солдаты за сценой, что бормотали: «О чём говорить, когда нечего говорить»), повторяя «Писатель в России должен жить долго», будто заклятие, будто вера в то, что не застрелят, что сам нужен кому-то будешь спустя много лет слюнявым бессмысленным старикашкой.
Ну и ладно, Толстой как раз такой человек, который жил очень долго, вырастая из тех мнений, что надевало на него сословие, как из детской одежды, затем вырастая из тех мундиров, что сшил для себя сам, — и так повторялось много раз. Человек, родившийся за год до того, как толпа с сапожными ножами приближалась к русскому посольству в Тегеране и потом тащила по улицам то, что осталось от Вазир-Мухтара, дожил до фонографа, фотографии, телефонов, аэропланов, бронепоездов, миномётов и пулемётного огня. Да- же до первой волны сексуальной революции.
Это самый известный за границей русский писатель. Дело не в существующем внутри читательских голов соперничестве с Достоевским за звание лучшего писателя-учителя, а в том, что писатель в России должен жить долго. Толстой оказался единственным русским писателем, исполнившим этот завет, — и оказался символом русской литературы.
А «Война и мир», как ни крути, стал самым известным русским романом, даже больше — самим символом русского романа. Особенность Толстого заключалась ещё и в том, что он придумал несколько совершенно самодостаточных миров. Оттого история войны 1812 года воспринимается именно как история, рассказанная в романе «Война и мир». И художественный образ, расширяясь, увеличиваясь в объёмах, как сказочный великан, подмял под себя жалкие вопли историков.
Бородинское сражение мы воспринимаем именно так, как оно было описано в романе. При этом сначала на Льва Толстого топали ногами очевидцы и участники, а потом какие-то историки пытались ниспровергнуть величественный образ Кутузова (а он у Толстого похож на мудрого друида, смекнувшего, что из священного леса уже выломано дерево, из которого сделают народную дубину, и конец всему, что встанет на дороге).
Один историк утверждал, что оттого Кутузов был сонлив, что баловался ночью винцом и проч. Историк настаивал, что полководец вовсе не имел мудрости одноглазого лесовика, но веры историку никакой нет. Быть по сему, то есть по Толстому.
И «Война и мир» навсегда стала энциклопедией, причём по тому же типу, что и пушкинский роман. При этом понятно, откуда пошла эта фраза: «Евгений Онегин», в котором время счислено по календарю, который комментировали все приличные филологи, так же набит деталями.
У Вересаева есть история про то, как он участвовал в работе филологического кружка, где разбирали «Евгения Онегина» построчно и за год дошли только до фразы «И, взвившись, занавес шумит». Почему шумит? Если уже взвился? Как это? Отчего…
«Война и мир» для нынешнего читателя — энциклопедия русской жизни, но только особенная — та, в которой ничто не счислено, и мало того что по календарю, всё подчинено разным замыслам мироздания. Комментирование её, вернее тщательный разбор, может привести к не менее интересным открытиям. Внимательно читая роман, можно много понять в трёх русских революциях, и даже то, почему олигарх Абрамович купил британский футбольный клуб «Челси».
Толстой совмещает биографическое жизнеописание с описанием быта, более того, приводит в роман толпу своих родственников с их привычками и характерами, насыщает его мелкими деталями, каждая из которых сама по себе — целый остров в океане жизнеописания.
Вот известная выборка из письма Тургенева П. В. Анненкову. Баден-Баден, 14/26 февраля 1868 г.: «…Я прочёл и роман Толстого, и вашу статью о нём. Скажу вам без комплиментов, что вы ничего умнее и дельнее не писали… <…> Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес: есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных — всё бытовое, описательное (охота, катанье ночью и т. д.), но историческая прибавка, от которой собственно читатели в восторге, — кукольная комедия и шарлатанство. Как Ворошилов в „Дыме“ бросает пыль в глаза тем, что цитирует последние слова науки (не зная ни первых, ни вторых, чего, например, добросовестные немцы и предполагать не могут), так и Толстой поражает читателя носком сапога Александра, смехом Сперанского, заставляя думать, что он всё об этом знает, коли даже до этих мелочей дошёл, — а он и знает только что эти мелочи. Фокус, и больше ничего, — но публика на него и попалась. И насчет так называемой психологии Толстого можно многое сказать: настоящего развития нет ни в одном характере (что, впрочем, вы отлично заметили), а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чувства, положения, то, что он столь беспощадно вкладывает в уста и в сознание каждого из своих героев: люблю, мол, я, а в сущности ненавижу, и т. д., и т. д. Уж как приелись и надоели эти quasi-тонкие рефлексии, и размышления, и наблюдения за собственными чувствами! Другой психологии Толстой словно не знает или с намерением её игнорирует. И как мучительны эти преднамеренные, упорные повторения одного и того же штриха — усики на верхней губе княжны Болконской и т. д. Со всем тем, есть в этом романе вещи, которых, кроме Толстого, никому в целой Европе не написать и которые возбудили во мне озноб и жар восторга»[47].
Тут я отчего-то вспомнил, что есть такой небольшой городок Чернь, более известный тем, что неподалёку от него находится Бежин луг, и, собственно, в этом уезде происходит действие «Охотничьих рассказов». И двух тургеневских подпасков голоса… Да уж известно, что с чем они путают, дураки.
У дороги там стоит серый памятник Тургеневу и Толстому, похожим на Маркса и Энгельса.
В здании бывшей бумажной фабрики давным-давно открыли крохотный музей. Директор его была прекрасная женщина.
— Чернь, — говорила она, — райское место для вас, писателей! Фет, Толстой, Тургенев… Они так любили эту землю, тут писали, даже дуэль назначили именно у нас, на чернской земле!
Но надо вернуться: для нас, не-современников Толстого, людей уже даже не XX, а XXI века, приобретают особый смысл не только мелкие детали художественных образов, но и детали жизнеописания людей, бытовые приметы времени.
Вот чудесное выражение: «Денщик рубил огонь». Оно означает, что денщик бил по кремню стальным жалом кресала, высекая искры, искра попадала на пропитанный селитрой трут, а от тлеющего трута зажигали далее упоминающиеся Толстым серники. Это своего рода протоспички — лучины с серной головкой, вспыхивавшей от трута; от трения она не загоралась. Иногда серники звались «маканки» — по процессу нанесения расплавленной серы. Интересно, что в том самом 1812 году появились так называемые спички Шапселя, головка у которых состояла из серы и бертолетовой соли. Их зажигали лупой или капали на них серной кислотой. Это было неудобно, пожароопасно и дорого, но фосфорные спички появились гораздо позже, во времена юности Толстого, и навек вошли в историю своей ядовитостью. Белый фосфор, растворённый в воде, был ядом, и «она отравилась спичками» стало ходовой развязкой бульварного романа. Первые безопасные спички стали делать в 1851 году братья Лундстрем в Швеции…
Пушкин писал как очевидец, Толстой пишет об Отечественной войне и отечественном мире как путешественник, отправившийся в прошлое, рассказывающий публике об увиденном, но он не в силах удержаться от интерпретации. Это просто невозможно.
Есть известное место в романе, когда «государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона»[48]. Это один из самых рисковых эпизодов «Войны и мира»: молодой Ростов наблюдает давку народа за бисквитами, сам бросается за ними, и это как бы карикатура на власть, спустя много лет отзывающаяся в сознании современного читателя Ходынской катастрофой, — в Ясной Поляне на полке до сих пор стоит подарочная кружка, одна из тех, за которыми давился народ на Ходынском поле. Но Толстой пишет свой роман задолго до коронации Николая II, просто иллюстрируя идею бессмысленности власти в момент исторического выбора.
Судя по всему, Толстой выдумал этот эпизод. Более того, сцена с бисквитами стала поводом для особых претензий к роману. Сразу после публикации П. А. Вяземский написал мемуар «Воспоминания о 1812 годе», в котором и говорил о недостоверности сцены. Толстой отправил в «Русский архив», напечатавший Вяземского, свой ответ, где утверждал: «Князь Вяземский в № „Русского архива“ обвиняет меня в клевете на характер и<мператора> А<лександра> и в несправедливости моего показания. Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки…»[49] Редактор «Русского архива» П. И. Бартенев этого эпизода в «Записках о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского ополчения» не обнаружил. Оттого ответ Толстого не попал на страницы журнала, но Толстой настаивал на том, что всё написанное — след подлинных событий.
Комментаторы толстовского текста ссылаются на Эйхенбаума, который обнаружил нечто похожее в книге А. Рязанцева «Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 г.», вышедшей в 1862 году: «…император, заметив собравшийся народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна на царскую трапезу, приказал камер- лакеям принести несколько корзин фруктов и своими руками с благосклонностью начал их раздавать народу». Эйхенбаум считал, что Толстой «описывал эту сцену на память и заменил фрукты бисквитом»[50].
Вероятнее другое: идеи Толстого требовали этой сцены (а она то и дело повторяется в разных странах и в разные времена), она ему была нужна, была естественна — и вот появилась.
Нельзя говорить о небрежности Толстого, он вовсе не вольно обходится с источниками (на бытовом языке это означает, что он дурно с ними работает). Нет, он сознательно проламывается сквозь историческую скорлупу твёрдых знаний. К примеру, он пишет о том, что «действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия»[51], но это не так, он спорит с общественным мнением, ко времени написания «Войны и мира» воспринимавшим Бородинское сражение как результат гениальных решений Кутузова. А в рамках идей романа лучше бы оно было результатом хаотических движений войск, подчинённых лишь провидению. Провидение у Толстого, тот самый русский Бог, несёт более смысла, чем исторические свидетельства.
Отечественная война становится более религиозной, чем можно вывести из мемуаров и документов.
Сейчас Толстого назвали бы постмодернистом. Если внимательно почитать, то видно, как он докручивает образы: вот был маршал Ней, признанный символ храбрости и самоотречения. У Толстого «Ней, с своим десятитысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр»[52].
При этом Ней прикрывал отход всей армии, дрался отчаянно и вывел остатки своих солдат по тонкому льду через Днепр, сам пойдя первым.
Его действия высоко ценил противник, то есть русские. Владимир Иванович Левенштерн (1777–1858), генерал и мемуарист, писал: «Ней сражался как лев. Этот подвиг будет навеки достопамятен в летописях военной истории. Ней должен бы был погибнуть, у него не было иных шансов к спасению, кроме силы воли и твёрдого желания сохранить Наполеону его армию»[53].
Одним словом, Толстому необходимо было показать, что военное искусство — только часть отвратительной стороны войны, наполеоновская машина порочна, и маршал Ней со всей своей славой пал жертвой этой необходимости. Шкловский отстаивал не право Толстого на интерпретацию, а право на «энергию заблуждения», в том числе на свой метод описания мира, в котором, вслед Толстому, много этой энергии и много заблуждений.
Как расскажешь, так и будет. Всё определяется свойствами рассказчика.
История, которой мы питаемся, ими и создается.
[47] Тургенев И. — П. Анненкову. Баден-Баден, среда 26/14 февраля 1868 г. // Л. Н. Толстой в русской критике. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1952. С. 592–593.
[48] Толстой Л. ПСС: в 90 т. Т. 11: Война и мир. Том третий. С. 90.
[49] Толстой Л. — П. Бартеневу. 6 февраля 1869 г. // ПСС: в 90 т. Т. 61. С. 212.
[50] Эйхенбаум Б. Комментарий // Толстой Л. Война и мир. Т. 3–4. Л.: Гослитиздат, 1935. С. 692.
[51] Толстой Л. ПСС: в 90 т. Т. 11: Война и мир. Том третий. С. 189.
[52] Толстой Л. ПСС: в 90 т. Т. 12: Война и мир. Том четвёртый. С. 163.
[53] Тарле Е. Нашествие Наполеона на Россию // 1812 год: избранные произведения. М., 1994. С. 311–312.