— Это никак нельзя, — сказал Чальдини, — аббат непременно ждёт нас всех.
Можно сказать ему, что я нездоров. Он знает, что я до двенадцати часов был в кофейной и что я дурно провёл ночь.
— Никто не поверит, — сказал Аксиотис, — что ты захворал от нескольких партий в бильярд; все подумают, что ты завидуешь Расину... Нет, Голицын, тебе надо непременно быть на акте.
— Что ж мне за охота слышать, как на всю Сорбонну прокричат, что я из второго ученика сделался шестнадцатым?
— Конечно, это обидно, — сказал Чальдини, — но если у шестнадцатого ученика баллы почти одинаковы с первым, то можно ещё утешиться. Через два месяца вы догоните Расина, а покуда не велика беда посидеть первым учеником на четвёртой скамейке.
— Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, — сказал Педрилло.
— Нет, я бы охотно согласился быть вторым на первой скамейке, — кротко возразил Миша, желая скрыть от Чальдини свои холодные отношения с его племянником.
— На твоём месте, — сказал Педрилло, обрадованный, что после трёхнедельного молчания Миша заговорил с ним и даже так ласково отвечал на его злую и неуместную насмешку, — на твоём месте я заявил бы и директору, и инспектору, и аббату, и всему совету Сорбонны, что новое постановление тебя не касается, что ни один закон не имеет обратно действующей силы...
— Какой ты вздор советуешь, Педрилло, — сказал Чальдини, — ведь это не процесс какой-нибудь, а просто распоряжение, и очень дельное распоряжение, сделанное с согласия всего совета. Кому ж на него жаловаться? Да и время ли? Акт начнётся через какие-нибудь полчаса... Нет, Миша, Аксиотис прав. Если вы не придёте на акт, то все подумают, что вы завидуете Расину. Завидуете, что ему дают приз по греческому языку, а вам нет.
— И Расину не дадут приза по греческому, — возразил Миша, — у него по греческому какая-нибудь тройка.
— Как тройка?! У него шесть с крестом! — сказал Педрилло. — Неужели ты не знал этого?
— Шесть с крестом! — вскрикнул Миша. — Вот вам наш беспристрастный аббат!.. И ты мне не сказал этого, Аксиотис! Не стыдно ли тебе?!
— К слову не пришлось, — отвечал Аксиотис, — да опять бильярд...
— Шесть с крестом! — повторил Миша. — Поедемте на акт. Я сейчас же потребую переэкзаменовки и тоже получу шесть с крестом... погодите, я только возьму сочинение какое-нибудь: у меня их много... Ах, Боже мой! — вскрикнул Миша, выдвинув ящик письменного стола. — Я и забыл, что они все разорваны!..
— Ты можешь экзаменоваться и без сочинения, — сказал Аксиотис, — тебя аббат знает; обещай ему, что доставишь сочинение после.
— А если он откажет мне! Какое унижение! А он непременно откажет. Он давеча был такой злой!.. Вот что, Аксиотис, я ни за что не подойду к нему на акте; ты сам скажи ему, что ты, как грек, из любви к своему языку уговорил меня переэкзаменоваться и что я из дружбы к тебе — так и быть, согласился...
— Поедемте, однако ж, господа, уже давно пора, — сказал Чальдини. — А вот тебе, — чтоб не откладывать, Педрилло, — твои сорок два луидора; спасибо тебе, что сдержал обещание: задавай пир товарищам и меня пригласи. Аббата я от твоего имени уже пригласил: он просит только, чтобы пир дан был в кафе Прокоп...
Экзамен уже кончился, а переэкзаменовка кончалась, когда Чальдини с тремя молодыми людьми вошёл в актовую залу. Аббат Ренодо с озабоченным видом сортировал призы и раскладывал их по краям красного стола. Аксиотис подошёл к столу, пошептался с аббатом и возвратился к задней скамейке, на которой, сидя рядом с Чальдини, Миша, молча и с напрасно скрываемым волнением, ожидал исхода переговоров своего посланника.
— Аббат говорит, что уже поздно переэкзаменовываться, — сказал Аксиотис, — что инспектор унёс с собой все списки, остаётся доэкзаменовать одного Дюкена по физике, и что директор и инспектор должны сейчас возвратиться в залу для раздачи призов.
— Я говорил тебе, что этот аббат презлой человек, — сказал Миша, побледнев, — не мог он подождать минут пять каких-нибудь... Прощайте, господа...
— Куда это вы? — спросил Чальдини.
— Домой пойду и на обеде у Педрилло не буду; я говорил вам, что незачем мне было приходить сюда — срамиться.
— А я говорил вам, что вы гораздо больше осрамитесь, если уедете.
Вы, милый доктор, — продолжал Миша, — сколько раз выручали меня из беды, а теперь не можете выручить... правда, я ещё никогда не бывал в таком ужасном положении, как теперь.
— Ах, как вы ещё молоды! Не считали ли вы себя в ужасном положении, когда вам надо было сказать тётке, что вас обокрал Ганс Беэр в Брегенце или даже когда у вас недостало пряников для поощрения Анисьи? А теперь вам самим смешно вспомнить, как вы огорчались этими несчастиями. Поверьте мне, что и на теперешнее ужасное положение вы через два месяца, а может быть и раньше, будете смотреть как на пустяки... Дай Бог, чтоб вся ваша жизнь прошла в несчастиях, подобных этому!..
— Однако из второго ученика сделаться шестнадцатым, с первой скамейки перейти в соседство Ремона и сесть ниже Лемуана и других, таких же, как он, лентяев... Вы называете это пустяками, доктор?
— Да ведь вы только на два месяца уходите с первой скамейки. Ну, положим, это большое несчастье. Так неужели же не лучше перенести его с твёрдостью, чем постыдно бежать от него? Да и куда бежать вам от него? Если вы теперь уедете, все товарищи поднимут вас на смех: малодушных не уважают и не жалеют, а если вы во время переклички будете прямо глядеть в глаза аббату, который должен бы был предупредить вас о новом постановлении насчёт единиц, если вы после пересадки расскажете вашим товарищам об этой несправедливости, то, поверьте мне, все посмотрят на вас с уважением и с участием, и сам аббат, вероятно, пожалеет, что он вас так огорчил... Делайте, как знаете, вы не дитя; только решайтесь поскорее, ехать ли вам или оставаться: сейчас начнётся раздача призов; вон идёт директор со всей компанией: Арно, Буало... а где же господин Расин и сын его?
— Не знаю, они, должно быть, ещё в инспекторской; госпожу Расин тоже ждали на раздачу призов и на пересадку. Верно, приехала порадоваться торжеству своего сына...
— Ну что? Едете вы или остаётесь?
— Остаюсь... но согласитесь, доктор, что это ужасно!..