— Недели три тому назад, возвратясь с Расином и Мира с юбилея господина Севенара, мы застали Голицына переписывающим своё сочинение, которое при входе нашем он спрятал в стол. На другой день утром он пошёл к господину Севенару, Мира начал играть на скрипке, а я от скуки просмотрел сочинение Голицына и нашёл в нём какую-то ошибку. По возвращении Голицына я указал ему на эту ошибку; он тут же подскоблил её и написал то, что следовало. «Я непременно хочу, чтобы по греческому и по латинскому аббат поставил мне по шести, — сказал он, — из прочих предметов хоть по четвёрке получу, так не беда».
Начались экзамены. Из латинского вы поставили ему шесть, наравне с Расином, и Голицын очень гордился этим; из французского языка он, разумеется, тоже меньше шести получить не мог; из математики профессор его почти не спрашивал и поставил ему шесть, основываясь на годичном его балле. Расин же по математике получил всего пять. На экзаменах по ботанике и зоологии Голицын сбивался на самых пустых вопросах: приписал, например, обезьян к толстокожим, а белок и зайцев — к двуутробным; но оба профессора так уверены в его знании, что, слегка подтрунив над его рассеянностью, всё-таки поставили ему по шести. Это его озадачило. Ему хотелось, чтоб у Расина было в сложности, по крайней мере тремя баллами, больше, чем у него. Он рассчитывал, что если вы нынче поставите Расину только тройку, то при равных баллах Расин, как учащийся лишнему предмету — богословию, всё-таки же сохранит своё первое место. После экзамена по истории, на котором они оба получили по шестёрке, вся надежда Голицына оставалась на Севенара: уж и врал же он зато Севенару, врал тем бессовестнее, что враньё его могло показаться правдоподобным: годичный балл у него был плохой, но Севенар вместо вполне заслуженной Голицыным единицы поставил ему четыре, и таким образом у Расина до нынешнего экзамена составилось всего одним баллом больше, чем у Голицына.
— Да почему вы знаете, что ему хотелось уступить первенство Расину? Ведь он не говорил с вами об этом?
— Не говорил, но догадаться было немудрено, и я догадался. Я следил за ним, видел, как перед каждым экзаменом он сличал баллы Расина со своими и отвечал, соображаясь с разницей между этими баллами; можно было заранее предсказать, как он будет отвечать на всяком экзамене. Получив шесть по зоологии, он чуть не плакал, а после экзамена по географии он совсем упал духом и с трудом мог скрыть своё негодование на Севенара... Наконец, нынче утром, — письменный стол Голицына был не заперт, — я полюбопытствовал взглянуть на его давно готовое сочинение, вместо одного я нашёл их девять или десять, и, сколько я мог судить по уцелевшим клочкам, одно другого хуже. Он — изволите ли видеть? — после всякой полученной им шестёрки переделывал своё сочинение; самый первый, разорванный на четыре куска, тоже лежал в столе... Я его подклеил и спрятал: вот он.
— Неужели всё это было так?.. Да, я теперь припоминаю: и принуждённо-шутливые его ответы мне, и притворно-холодный ответ его Расину-отцу. Какой, однако, удивительный мальчик, этот Голицын! Я ещё подобной дружбы между товарищами не встречал. Решиться на такое унижение при публике, да ещё при такой публике!.. А я предлагаю ему переэкзаменовку, о которой он и думать не хочет!.. Дайте-ка мне этот склеенный парафразис. Я его покажу и Арно, и Буало, и Расину... Он сделал мне сюрприз, — так и я же усюрприжу его!.. Только помогите мне: сделайте как-нибудь, чтоб до раздачи призов он думал, что Расин получил тройку. И Мира попросите не проболтаться.
— Не беспокойтесь, господин аббат, Мира ему ничего не скажет: они друг на друга дуются; и если только мне удастся помешать Голицыну ехать нынче к Расинам, то тайна сохранится легко: поведу его ужо в кофейную Прокопа и обыграю в бильярд.
— А за что Мира поссорился с Голицыным? Прежде они были так дружны.
— Так, из-за каких-то пустяков, господин аббат, не знаю наверное, но кажется, тут отчасти и мой Ментор причиной: Голицын советовал мне никому его не показывать, а Мира срисовал его... Да они уже и прежде за что-то не поладили.
— Кстати, господин Аксиотис, не в упрёк будет вам сказано, когда успели вы подкинуть вашего Ментора в шляпу господина Буало?
— А разве он был у него в шляпе, господин аббат? — Право, не понимаю, как он попал туда, я только в то время, как вы экзаменовали Бельгарда, и заметил, что Ментора у меня вытащили; он был вот в этом кармане.
Тут Аксиотис рассказал аббату, как он имел намерение лично поднести ему свой рисунок; как Миша взял с него слово этого не делать, как он, Аксиотис, подозревал Педрилло и как ошибся в этом подозрении.
— Когда я увидел Ментора в руках господина Буало, — прибавил Аксиотис, — то я очень пожалел, что не сжёг его перед экзаменом; и пожалел я об этом не оттого, что вы его увидите, господин аббат, а оттого, что вы можете подумать — как это и вышло, — что я подкинул его потихоньку.
Рассказ Аксиотиса дышал такой искренностью, что аббат ни на минуту не усомнился в ней.
— У нас в Сорбонне, — сказал он Аксиотису, — с некоторого времени завелись недобрые люди. Вот хоть бы и история с книгами Голицына; до сих пор не знаем, чьё это дело. Букинист называет какого-то бакалавра Гаспара.
— Гаспара? Альфреда? — спросил Аксиотис. — Маленького, рыженького, с веснушками на всём лице?..
— Нет, высокого брюнета. А разве вы знаете Альфреда Гаспара?
— Лично я его не знаю, но Голицын говорил, что года четыре тому назад к нему часто хаживал этот Гаспар со своим дядей, учителем фехтования.
— А-а-а! — прошептал Ренодо и простился с Аксиотисом, ещё раз поблагодарив его за доставленное ему и его гостям истинное наслаждение.
Как ни спешил Чальдини к торжественному акту, на который Ренодо приглашал его и особенным, собственноручным письмом, и собственноручными приписками в письмах Миши, он, однако, опоздал бы на целые сутки, если б, по случаю попавшего в шляпу Буало Ментора, главное торжество акта — раздача призов и пересадка, — не было отложено до следующего дня. Чальдини подъехал к пансиону в то время, как Ренодо отправлялся экзаменовать студентов, не успевших проэкзаменоваться накануне. Поговорив с аббатом минут пять или шесть, Чальдини с весёлым лицом вошёл к молодым людям. Миша первый увидал его и кинулся к нему навстречу. Педрилло при виде дяди слегка побледнел, но тоже засуетился и встретил его радостными восклицаниями. Аксиотис, которому Расин, переезжая после экзаменов к отцу, уступил свою кровать и поручил свой письменный стол, тоже обрадовался доктору Чальдини, хотя был знаком с ним только через письма Миши и Педрилло. Он подошёл к доктору и сам отрекомендовался как товарищ и друг Миши. Итальянец не без труда понял полугреческую и полуфранцузскую латынь Аксиотиса, однако, услыхав его имя, крепко пожал ему руку.
— Прошу вас, господа, — сказал Чальдини, обращаясь ко всем трём молодым людям вместе, — иначе как по-французски со мною не говорить: я хочу усовершенствоваться в этом языке, которому учусь уже пять месяцев. Видите, для пяти месяцев я сделал порядочные успехи: мне надоело разъезжать по Парижу с переводчиками.
— В добрый час, — сказал Миша, — давно бы вам так. Я, с своей стороны, обещаю, что вы от меня не услышите ни одного слова иначе как по-французски.
— Если б вы приехали минут на пять раньше, дядюшка, — сказал Педрилло тоже по-французски, — то застали бы нашего аббата, и он рассказал бы вам, какой бурный был у нас вчера экзамен; вот герой этого экзамена: Аксиотис. Какой он мадригал посвятил вчера аббату и как потом читал стихи из «Илиады»!
— А ты таки показал Ментора? — спросил Миша у Аксиотиса. — И потом стихи читал? Что ж ты мне ничего не рассказал об этом?
— Забыл, — отвечал Аксиотис, — заигрался вчера в бильярд...
— Я бы приехал не десятью минутами, а целым часом раньше, — сказал Чальдини, — но по дороге я заехал к графу Шато Рено. У него нынче большой вечер, на который и вы званы, Миша, хотя граф и жалуется, что вы его совсем забыли. Ты тоже, Педрилло, если желаешь быть представлен графу...
— Правда, я всё это время редко навещал его, — отвечал Миша, — да что ему во мне! Я не люблю его. Он всякий раз одну и ту же шутку шутит: поедемте, говорит, в Америку, из вас выйдет славный моряк; вы и лицом на Жан Бара[72] похожи.
— Вашего аббата, — продолжал Чальдини, — я встретил здесь, на крыльце. Он пригласил меня остановиться у вас и успел сообщить мне, что ты, Педрилло, переходишь в риторику шестым или седьмым учеником, что Миша перешёл бы вторым, если б не единица по греческому, а что теперь он будет на четвёртой скамейке, так как по новому постановлению студенты, получившие меньше тройки по факультетскому предмету, не могут сидеть на первых трёх скамейках. Неужели, Миша, греческий язык так труден для вас, что вы не могли отвечать из него даже на тройку?
— Я не знал этого нового постановления, а то бы, может быть... Да неужели, в самом деле, вышло такое постановление? Ведь это ужасно несправедливо сидеть на четвёртой скамейке из-за дурацкого сочинения, над которым я столько работал! Что ж ты мне ничего не сказал об этом постановлении, Аксиотис?
В бильярд заигрался, — отвечал Аксиотис, — да ведь и ты не сказал мне, что получил единицу, я думал, что у тебя тройка и что с тебя этого довольно. Впрочем, ты можешь просить переэкзаменовки.
— Нет, уж поздно, Аксиотис: аббат предлагал мне её давеча, но таким холодным тоном, что я должен был отказаться; я даже на акт не пойду. Без меня идите.
[72] Знаменитый французский моряк (1650—1702).