Миша ушёл, но в этот день кубаря уже не погонял и призадумался. Княгиня Мария Исаевна, видя, что её поколебавшийся материнский авторитет начинал восстановляться, была очень обрадованна заступничеством своего мужа. Ещё больше обрадовалась она, когда по отъезде отца Миша подошёл к ней и со слезами попросил у неё прощения, обещая, что вперёд он огольцать (огорчать) её никогда не будет. Это обещание, придуманное, разумеется, нянькой Миши, восхитило княгиню Марию Исаевну, которая чуть ли не в первый раз приласкала сына и в тот же день подарила ему новый раскрашенный кубарь и хлыстик из волжанки с голубой шёлковой верёвочкой.
Миша не замедлил заметить, что — как ни ограничена над ним власть его матери — всё же выгоднее жить с ней в ладу, чем ссориться, и с тех пор жизнь его стала делаться всё приятнее и приятнее. Семи лет он начал учиться, и учился хорошо; не давалась ему только география, преподаваемая самой матерью: он не находил ничего интересного в вытверживании мудрёных названий рек, гор и городов. Зато княгиня Мария Исаевна с гордостью говорила гостям, что он уже знает четыре правила арифметики, и ещё с большей гордостью заставляла его говорить в подлиннике и в переводах басни Лафонтена, начинавшего входить в большую моду.
— Он у меня так прилежно учится всему, и в особенности иностранным языкам, что доктор Чальдини читает с ним Данта и Тасса, а дедушка не называет его иначе как маленьким полиглотом.
Восьми лет Миша чуть было не умер от крупа, унёсшего в три дня его брата Васю и несколько дней спустя маленькую пятилетнюю Машу, фаворитку отца. Попечения княгини Марии Исаевны о детях во время их болезни, отчаяние её по смерти двух младших доказали князю Алексею, что она действительно не волчица; кроме того, известия, доставляемые тайной полицией, давно уже были удовлетворительны, и князь Алексей, хотя и не сделался с женой своей нежнее, стал, однако ж, смотреть на неё с меньшим предубеждением, чем прежде. Вскоре после смерти младших детей своих он назначен был пермским наставником и, уезжая обозревать своё наместничество, перевёз жену с выздоровевшим Мишей к своему отцу.
Несмотря на многосложные занятия свои по управлению государством, князь Василий Васильевич находил возможность ежедневно уделить хоть полчаса на наблюдение за воспитанием, учением и даже играми Миши, который вскоре так полюбил дедушку, что очень часто мысль огорчить его вернее всякого наказания заставляла Мишу отказаться от какой-нибудь шалости или усерднее приняться за какой-нибудь урок.
И так рос Миша и дорос до того времени, когда читатель, впервые встретившийся с ним на обеде царевны Софьи Алексеевны, проводил его, недели две спустя, из Тулы за границу.
Весь первый день до вечера он горько проплакал, к великой досаде Серафимы Ивановны, которая рассчитывала на познания его в итальянском языке, чтобы поговорить с Чальдини. Несколько раз принималась она утешать Мишу, но утешения эти делались таким кисло-сладким тоном, что от них Мише плакалось всё больше и больше.
— Экий плакса! — пробормотала Серафима Ивановна. — Кабы я знала, что ты такой, ни за что не взяла бы тебя себе на шею! — От этих слов Миша тоже не утешился, и для беседы с Чальдини Серафиме Ивановне поневоле пришлось достать из каретной сумки запасённый ею французско-итальянский словарь.
Разговор по книжке не клеился; к тому же смеркалось. Правда, Серафиме Ивановне удалось задать итальянцу несколько вопросов, приблизительно похожих на те, которые ей хотелось бы сделать; но ответы Чальдини совершенно разнились с напечатанными в книжке, и она не поняла в них ничего, кроме слова «signora», довольно часто встречающегося в речах Чальдини. Да и итальянцу гораздо больше хотелось спать, чем говорить со своей спутницей, и на один из её вопросов он вместо ответа громко зевнул, а на следующий присвистнул и захрапел.
— Невежа! — прошептала Серафима Ивановна. — С дураком разговариваешь; коверкаешь себе глаза, чтоб только занять его, а он и ценить этого не умеет!
Миша, предчувствуя новый наплыв утешений, притворился спящим и вскоре заснул в самом деле.
Серафима Ивановна от нечего делать вступила в разговор с Анисьей:
— Экая ты у меня халда, Аниська, как я посмотрю. Итальянец на тебя развалился, а ты и обрадовалась. Не можешь сказать ему, что это неприлично! Скажи ему, бесстыднику, чтоб он отнял глупую свою голову с твоего плеча.
Анисья привстала, Чальдини, не просыпаясь, перенёс свою голову на другую сторону и упёрся ею в подушку.
— Что ж ты мне ничего не отвечаешь, дрянь ты этакая? — продолжала Серафима Ивановна. — Иль не с тобой говорят?
— Виновата, матушка боярышня; я думала, раз он перелёг на ту сторону, так что мне и отвечать!
— А сама не могла догадаться, что не след ему лежать на тебе? Я дурь-то у тебя из головы выбью!
Анисья молчала.
— Что ж ты мне ничего не отвечаешь? Иль не с тобой говорят? Да, никак, ты ревёшь? Только этого недоставало!..
— Виновата, матушка боярышня, больно сердечко ноет по Анюте-то: приведёт ли мне Бог увидеть её, мою голубушку!
— А ты думаешь, мне очень весело смотреть, как ты ревёшь. Перестань, говорят! Нет...
Серафима Ивановна привстала и приподняла правую руку. Анисья инстинктивно посунулась назад, не успев сообразить, что этим движением вина её только увеличивалась, но, к счастию Анисьи, Серафима Ивановна вспомнила, что из Киева Чальдини должен писать князю Василию Васильевичу, который приказал, чтобы Миша тоже писал ему по крайней мере раз в неделю.
«Ещё, пожалуй, проснутся от шума да потом насплетничают», — подумала Серафима Ивановна и уселась на своё место.
Анисья с недоумением посмотрела на неё и продолжала плакать, глотая слёзы, под грозные шушуканья своей госпожи. На её памяти не случалось, чтобы замахнувшаяся десница квашнинской помещицы отступила, не закончив своего дела. Анисья призадумалась и не замедлила додуматься до причин этого феномена. Известно, что состояние рабства, лишая раба энергии, необходимой для защиты самых обыденных прав человеческих, изощряет между тем его умственные способности и направляет их исключительно на изучение слабых струн своего владыки, на изыскание средств пользоваться этими слабыми струнами. На этих-то началах и основано всё воспитание маленьких невольников: в тот нежный возраст, когда детям свободных сословий твердят на разные тоны: не лги, не воруй, не льсти, большей частью напрасные назидания, маленьким невольникам открыто проповедуют, что обмануть помещика — не грех, что украсть у него то, что лежит оплошно и что можно украсть безнаказанно, — очень похвально, что льстить не только помещику, но и старосте, и лесничему, и всем предержащим власть — необходимо, потому что ничто вернее лести не укрощает разгневанного барина и не усыпляет бдительности прочих властей, что, во всяком случае, главное внимание всякого крепостного должно быть обращено на изучение характера своего господина и что когда воспитывающийся совершенно применится к этому характеру, то может считать своё воспитание отлично оконченным.
К вечеру приехали в Мценск. Достали погребцы с провизией, напились кофе, закусили и разошлись. Чальдини и фельдъегерь отправились ночевать к станционному смотрителю, а Серафима Ивановна с Мишей и Анисьей расположились в той комнате, где закусывали. Тогдашние становые дома в отношении комфорта и чистоты мало отличались от нынешних почтовых станций: только что Серафима Ивановна начала засыпать, как её осыпала сплошная масса кусающих, щекотящих, ползающих и прыгающих насекомых. Анисье, подвергнувшейся той же участи и тоже не спавшей, велено было засветить свечку. Покуда отыскались кремень, огниво, трут и серные спички, покуда Анисья высекала огонь, прошло с четверть часа, в продолжение коих Серафима Ивановна не переставала бранить Анисью, приговаривая:
— Вот будет тебе ужо! Дай только свечка зажжётся!
Трут несколько раз загорался и от неосторожности Анисьи погасал.
— Да что ты, с ума сошла, что ли, — кричала Серафима Ивановна, — рада, что тут всякая дрянь гложет меня! Хоть до смерти заешь помещицу, говорит! Погоди только, озорница!..
Анисья продолжала изо всей силы стучать кремнём об огниво над самыми ушами Миши, который наконец проснулся. Комната тут же осветилась.
В эту минуту опрометью вбежал в неё Чальдини в ночном колпаке и в наряде, чаще употребляемом в южной Италии, чем у нас в великороссийских губерниях: