Царский изгнанник (Князья Голицыны): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Наверху, с Еленкой, — отвечала Марфочка, боясь сказать деду, что князь Михаил накануне заболел довольно серьёзно и всю ночь был в бреду, — он только что заснул; и вы поспите, дедушка; пан Ведмецкий сказал, что если вы поспите часов двенадцать сряду, то вам не нужно никакого лекарства.

Князь Василий Васильевич закрыл глаза и пролежал, не открывая их, около получаса.

   — Нет, не спится, Марфа, — сказал он, — бок очень болит, так и стреляет, уж не воспаление ли опять?

Ведмецкий, на которого после действия, произведённого его каплями, начинали смотреть как на очень искусного врача, скромно объявил, что хотя он цо-кольвтьк[53] се-учил[54], однако он не есть настоящий доктор, что дать князю ещё капель он се-бои[55] потому что князь очень слаб, что гораздо б полезнее дать ему порошок з меркуриуша слодкиего[56]; но что и этот порошок вряд ли поможет; что вообще надзпи[57] на выздоровление князя очень мало; но что спробовать належи[58].

Не имея меркуриуша в своей аптеке, Ведмецкий поехал составлять порошок в Красногорский монастырь. Вскоре после его отъезда больной впал в бред и начал метаться, голова его горела, перекидываясь то в ту, то в другую сторону, боль усиливалась при каждом движении, и стоны становились всё громче и громче. Не прошло получаса с отъезда Ведмецкого, как положение князя Василия Васильевича сделалось совершенно безнадёжным даже в глазах Марфочки, желавшей надеяться до последней минуты; до прибытия порошков оставалось три часа, коль не больше. Попробовали дать ещё двенадцать капель из склянки Ведмецкого; но они не успокоили больного, как накануне: подремав минут десять, он опять заметался и вскоре впал в беспамятство, похожее на агонию. Врач-монах продолжал настаивать на кровопускании, и, — нечего делать, — надо было на него согласиться... После кровопускания сделался обморок...

   — Это конец, — сказал отец Савватий, перекрестившись, — грех мне, что я не подумал причастить его перед кровопусканием!

Очнувшись, князь Василий Васильевич глазами искал кого-то. Отец Савватий подвёл к нему внучку:

   — Побудь около него, княгиня Марфа Максимовна, — шепнул он ей, — я схожу за запасными Дарами...

   — Нет, это ещё не конец, а скоро конец, — сказал умирающий. — Прощай, Марфа. Дай мне руку; положи её вот сюда, на голову: мне легче, когда рука твоя на моей голове...

Марфочка обливалась слезами, едва держась на ногах. Агафья поддерживала её. Князь Михаил, через силу сошедший сверху, чтобы проститься с дедом, сидел в кресле, укутанный в шубу, и воспалёнными глазами смотрел на происходящее вокруг него.

   — Прощай, моя Марфа, — говорил князь Василий Васильевич, — и ты, Миша, прощай; береги и цени своё сокровище. Не забывай, что я говорил тебе. Держи себя подальше от двора: не сладить тебе с царедворцами...

   — А как Альтона-то горела, — сказал князь Михаил, бредя и очень слабым голосом. — Барятинский, верно, догонит Штенбока в Гузуме и повесит его.

   — Теперь оставьте меня на минутку с отцом Савватием, — сказал князь Василий Васильевич, не расслышав слов своего внука. — А после исповеди приходите опять... Отец Савватий, я готов, — обратился он к святому отцу.

Исповедь продолжалась меньше минуты. Так как князь Василий Васильевич говел на второй неделе поста, то новых грехов у него накопиться не могло. После причастия больной ободрился.

   — Тяжело тебе стоять надо мною, Марфа, и смотреть, как я умираю, — сказал он внучке, — но зато как мне легко умереть на твоих руках!

Марфа ничего не отвечала и, глотая слёзы, держала руку на лбу у умирающего.

   — А бумаги мои, — сказал он, — так и остались неуложенными. Прибери их, Марфа, после меня; ты знаешь, какие надо сжечь и какие оставить... Ах! Я чуть было не забыл сказать тебе... — Жар и бред начинали опять усиливаться, голова, всё чаще и чаще освобождаясь из-под руки Марфочки, опять начала метаться из стороны в сторону... — Что, бишь, я хотел сказать тебе, Марфа... Да, о бумагах: там, над столом, в потаённом ящике... Где сыновья мои?.. Позовите их сюда... А ты, царевна, зачем пришла сюда со Щегловитовым? Зачем вы выдали Мишу Серафиме Ивановне?.. Позови отца и дядю, Миша... Ах, Миша, Миша, бедный мой Миша! Попался ты к Серафиме Ива...

   — Да нет! — закричал князь Михаил пронзительным голосом. — Если б Серафима Ивановна была под Фридрихштадтом или в Альтоне, то Сусанне незачем было бы... Пётр пригвоздил бы её циркулем к ландкарте, и Серафима Ивановна не могла бы...

   — Ишь, грех какой! — сказала Агафья. — Как они оба заколобродили!..

   — Конечно, не могла бы, — говорил князь Василий Васильевич слабеющим с каждой минутой голосом, — конечно, Серафима Ивановна не может быть на русском престоле. У Петра есть сын... Зачем царствовать племяннице?.. Миша! Как нарядили тебя!..

   — Читай отходную, княгиня Марфа Максимовна, — сказал отец Савватий, положив книгу на стул и подводя Марфочку к стулу. — Я пойду уложу князя Михаила и сдам его на руки Агафье, а ты читай эти молитвы, и да усладят они последние минуты отлетающей от нас души праведника!

Марфочка, очень встревоженная болезнью своего мужа, но подкрепляемая мыслию, что может облегчить участь деда, облокотилась на стул и начала читать страницу, открытую отцом Савватием.

   — «Боюся смерти, — читала она, — яко горька ми есть, боюся геенны, зане бесконечна есть, боюся тартара...» «Что это мне дал отец Савватий?» — подумала она и пробежала несколько строчек молча, в надежде напасть на слова более утешительные для умирающего. — «Горе мне, горе мне, — продолжала она, — совести обличающи мене, и писанию вопиющу и учащу мене: о душе сквернений, и от тебе гнусных дел!..» — Марфочка пропустила ещё две или три страницы. — «Увы мне, увы мне, — продолжала она шёпотом, — якова есть место, идеже есть плач и скрежет зубный, нарицаемый тартар, его же и сам диавол трепещет! Горе, горе, якова есть геенна огня неугасимого, горящего и непросвещающего! Увы мне, увы мне, яковый есть неусыпаемый и ядовитый червь! Увы, увы, якова люта есть тьма оная кромешная и присно пребывающая...»[59] Нет, это не то: это не может быть, — сказала Марфочка, — верно, отец Савватий ошибся... — Она закрыла книжку и, положив её на стол, пала на колени.

   — Ты велел нам молиться друг за друга, Боже мой, — говорила она, — за умирающего моего деда молю Тебя, прими молитву мою, как Ты принял бы его молитву, если б он был в памяти и сам мог бы молиться. Мы все грешны перед Тобой, Боже мой; он, конечно, меньше других, но тоже, может быть, грешен. Пощади его, Боже милосердный, и прими его в своё Царство, открытое для всех любящих Тебя и с верой к Тебе прибегающих. Омой его прегрешения в крови Сына Твоего, за нас пострадавшего; да никода не встретит душа его ни одного из мытарств, описанных в книге отца Савватия; да не увидит она ни червя ядовитого, ни тьмы кромешной, ни огня неугасимого; но да покоится она в мире и блаженстве до наступления последнего, Страшного, но праведного Суда Господа и Спасителя нашего!

Умирающий мутными, гаснущими глазами взглянул на внучку:

— Спасибо, Марфа, — едва внятно прошептали побелевшие губы его, — положи руку на глаза мои... Закрой их... Спасибо, милая Марфа...

И тело великого Голицына последним, судорожным движением вытянулось во всю длину кровати, закрытые внучкой глаза закрылись навеки, и отрадная улыбка выступила на устах усопшего: Царь небесный навсегда избавил пинежского узника от опалы царя земного.

Часть вторая

ГЛАВА I

ОТ ТУЛЫ ДО ГРАНИЦЫ

[53] Немножко.

[54] Учился.

[55] Боится.

[56] Из сладкой ртути.

[57] Надежды.

[58] Следует.

[59] Слово об исходе души св. Кирилла, архиепископа Александрийского.