Москва–Таллинн. Беспошлинно: читать начало книги онлайн

Она молча кивнула. Стас, привыкший смотреть на лица профессионально зорко, увидел, что ее глаза сверкнули, на мгновение проявилось лицо разгневанной цыганки, — но тут же особенный взгляд был погашен.

Такси для Ядранки поймали на Тверском бульваре. При прощании она не торопясь поцеловала его в губы. От неожиданности Стас не ответил, ошарашено следя за тем как рука девушки гладила его живот, скользнула по рубашке, теплые пальцы пробрались за ремень.

Возвращаясь домой пешком, Стас не мог понять: ему смешно? польщен? Да нет, что ему Яца — Ядранка, тихий омут ядранский. Надо забыть о ней. И как забудешь, если стараниями матери она теперь из их квартиры не вылезает? Засыпая подумал: а если и вправду жениться на такой почти молодой девушке, родить с ней двоих или троих, поселить их с матерью на берегу Адриатики, дети вырастут веселыми, у моря. Адриатика там по-местному называется Ядран.

В купе никого не было.

Стас сел прикрыв глаза, расслабился. Это такой тоннель, поезд «Москва — Таллин»: ты садишься и вспоминаешь молодость. Кажется, что жизнь была ярче, хотя на самом деле ты сам был посвежее. Он тогда был юным, и Мила тоже, они с большой компанией сотрудников «Автотрансрекламы» впервые ехали в близкую Европу. В дороге не собирались ложиться спать, обсуждали предстоящие развлечения. В Таллине тех лет выставлялись особенные художники, особенные фотографы. Стас вспомнил: фамилия одного художника была на букву «А» — Аарек, кажется, — и еще был Томас Винт. Чем же они отличались, как сформулировать? Лаконичная эстетика. Изысканность особая, европейская. Другая культура. Тогда мы просто говорили: «вот у них — культура». При этих словах вспоминались не столько картины и выставки, но столик в кафе, покрытый чистой скатертью и украшенный букетом. Считалось, что у поляков «культура», у эстонцев, литовцев и латышей тоже. Во Франции, Италии, Англии тем более. Нам не хватало красоты в собственной повседневной жизни, быт был убогим, и когда мы видели, что люди живут комфортно и уютно, становилось тоскливо. Завидно.

А наша живопись, кинематограф того времени, литература, театр бесподобный — это не «культура», а хлеб насущный. Мы привычно заглатывали хорошие книги, позевывая, наблюдали за игрой таких актеров, что спустя двадцать лет сердце останавливалось при взгляде на старые записи спектаклей. Будто не замечали всего этого, воспринимая ту роскошь как компенсацию за отсутствие свободы выбора.

То есть сокровища у нас были, а красивых пирожных и чистой скатерти на столе — нет. Потому казалось, что мы не живем, а лишь разминаемся, бегаем вдоль решетки, которая отделяет от самого интересного в мире.

Стас снова вспомнил о первой поездке в Таллинн, с «Автотрансрекламой»: с Милой у них романа еще не было, но они двое опаздывали на поезд, бежали за вагоном, и вся компания кричала: «Стасик — Мила! Стасик — Мила!». Кажется, тогда шел теплый дождь. Проводница протянула им руку, уже на ходу… В тамбуре стояли финны, люди другого мира, они помогли им с Милой залезть в вагон. Поразило, что финские малые дети бегали по тамбуру в одних носках, в белых носках; глядя на них думалось про бесшумные стиральные машины, пушистые ковры, чистую финскую жизнь, у светлоголовых детей было прекрасное будущее.

В вагоне СВ сего времени вещала попсовая русская радиостанция, Стас поднялся и убрал звук, порадовавшись, что поедет один. Но вскоре пришлось поджать ноги — перед самым отправлением в купе появился попутчик. Стас определил, что вошедший человек похож на Савву Морозова: крупноголовый и коренастый, борода аккуратно подстрижена, глаза умные. Вспомнилось, что у Саввы домашняя кличка была «Бизон».

С приходом Бизона купе заполнилось нарядными пакетами.

— Не помешает? — спросил попутчик, роняя шуршащие свертки на пол и заполнив ими и без того тесное пространство. — Игрушки, подарки, — Бизон посмотрел в лицо Стасу долгим взглядом, тому показалось, что глаза незнакомого человека приблизились к нему слишком близко.

Больше половины площади пола заняло что-то крупное раздувшееся в пузырь, автомобиль или лошадь в блестящей упаковке. Бизон сидел, обмахиваясь дорогим галстуком.

— Не мог припарковаться, стоянка забита, — пожаловался он и сразу вскочил. — Ане, красавица моя! — ринулся он к проводнице, — спасибо, задержала поезд.

Вернувшись, попутчик зашуршал пакетами. Стас заговорил первым:

— Давно я не ездил в этом направлении. А вы?

— Почти каждую неделю, — охотно сообщил Бизон. — Не хотите оценить достоинства ужина с малознакомым человеком?

Ресторан оказался ухоженным, как и все в этом поезде. Такими же, как ни странно, выглядели пейзажи за окном: в начале июня пышная зелень делала деревни и дачные поселки нарядными. За соседним столиком молодой человек ел омлет и просматривал фильм на экране компьютера.

— Согласитесь, что вихри времени, его потоки, лучше ощущаются в дороге, — Бизон был разговорчив. — Вы уже оттолкнулись от прошлого, в тот момент, когда ступили с перрона на подножку вагона — и еще не приехали в будущее. Сейчас у нас самое что ни на есть настоящее, живое время, которое можно ощутить. Знаки проступают явственнее, к тому же сознание в дороге лучше воспринимает сигналы других измерений.

— Пожалуй, — Стас приподнял рюмку.

— Коньяк хороший.

Подошел улыбчивый официант и принес неизбежный лимон, тонко нарезанный.

— Так о чем говорят знаки: о личном или они для всех? — уточнил Стас.

— Зависит, насколько связываете личное с общечеловеческим. И на что сейчас настроены. Можно ошибаться с выводами, но cами ошибки в дороге имеют особое значение. Подумайте, почему с древности именно паломничество, то есть путешествие, считалось верным способом развития души?

«Витиевато мыслит и заковыристо выражается», — подумал Стас отстраненно.

Бизон продолжал:

— Раз наша встреча сегодня — явный знак судьбы, признайтесь, я для вас на кого похож? Что подумали обо мне с первого взгляда?

— Пожалуй… на купца, начала двадцатого века, из московских староверов. В третьем поколении, — обстоятельно ответил Стас.

Бизон прищурился, запрокинув голову.

— Они отличались, эти, из третьего-то?

— Внуки разбогатевших тружеников получили хорошее образование, многие — блестящее, за границей. Им не надо было направлять силы для поддержания бизнеса, он уже и без них крутился. А породу никуда не денешь, предприимчивость и редкая работоспособность в них присутствовала, но была не востребована, пробуксовывала, — Стас вспомнил одну из лехиных теорий. — Поэтому многие занимались широкомасштабным меценатством. Все французские импрессионисты в Пушкинском и в Эрмитаже собраны ими, построены больницы, особняки авангардной по тем временам архитектуры. Хорошо позаботились о нашей культурной базе. Вот так.