— Что с того?
Аэрон лишь головой покачал. Как и всех людей, за которыми он наблюдал, Оливию, казалось, не волнует собственная смерть. Она не стоит на коленях, вымаливая еще немного времени, и явно не собирается этого делать. Аэрон до боли сжал зубы. Ей бы следовало умолять.
— Ну а теперь мы все обсудили? — спросила Оливия, снова краснея. — Если нет, то, наверное, мне стоит самой себя приласкать. Прежде мне это понравилось. Может, понравится и сейчас. — Не дожидаясь ответа, она сжала свои груди и застонала. — О да. Очень приятно.
Может, она вовсе и не смутилась, а просто раскраснелась от удовольствия.
Аэрон сглотнул.
— Нет, разговор еще не закончен. Почему ты не боишься смерти?
— Всему в мире когда-нибудь приходит конец, — отозвалась Оливия, не прекращая ласкать себя. — Тебя тоже скоро убьют, и, хотя мне ненавистна самая мысль об этом, плакать из-за неизбежного не собираюсь. Я знаю, что случится, и принимаю то, что невозможно изменить. Стараюсь жить, пока могу. Пока мы можем. Зацикливание на плохом уничтожает малейшие проблески радости.
Аэрон почувствовал, как у него под глазом задергался нерв.
— Меня не убьют.
Оливия замерла, и ее сияющее лицо немного погрустнело. Он постарался не сожалеть об этом.
— Сколько раз тебе повторять? — воскликнула она. — Ты не сможешь победить ангела, которого пришлют убить тебя.
— Объясни-ка мне вот что. Ты пожертвовала бессмертием ради возможности повеселиться и тут же прибежала ко мне. Значит, ожидала, что я дам тебе это веселье. Почему ты так поступила, почему пожертвовала столь многим и так безоглядно доверяешь мне, если я обречен на смерть?
Оливия одарила его грустной улыбкой.
— Лучше провести с тобой хотя бы короткое время, чем вообще нисколько.
Ее слова напоминали те, что однажды ночью сказал Парис. Аэрон рассердился. Нет, он не мог ошибаться. Это они оба не правы.
— Ты сейчас говоришь как один мой друг. А он самый настоящий глупец.
— Тогда зря я выбрала тебя, а не его. Уж лучше глупец, который рискнул вступить в игру, чем тот, кто предпочел остаться в числе зрителей.
Аэрон оскалился, с трудом подавляя желание прорычать: «Даже не думай, чтобы быть с кем-то другим».
Ярость тоже разозлился, но не на Оливию, а на Париса, и мысленно показал Аэрону картинку: голова друга на блюде, отдельно от тела.
Это мгновенно отрезвило Аэрона.
«О нет, ты этого не сделаешь. Оставь Париса в покое».
«Она моя».
«Нет, моя, — огрызнулся воин и, поняв, что сказал, поправился: — То есть она не принадлежит ни одному из нас. Я уже говорил тебе. А теперь заткнись, пожалуйста».
— Ну а сейчас-то мы все обсудили? — Оливия прочертила кончиком пальца вниз по своему плоскому животу и обвела пупок. — Или, может, поболтаем о чем-нибудь поинтереснее? — Она задумчиво закусила нижнюю губу. — О, я знаю, что нам обсудить. Правда ли, что люди могут умереть от наслаждения?
О черт, нет. Лучше бы она этого не спрашивала.
«Не обесчесть ее».
— Этого мы никогда не узнаем.
Он сел, собираясь стряхнуть ее с себя и оставить здесь. Одну. Возбужденную, но в одиночестве. Желание убить друга совсем не ослабило его страсти, как, впрочем, и воспоминание об угрозе Лисандра. Значит, единственный для него выход — это отступление.
— Ты, может, и не узнаешь, а вот я выясню, обещаю.
Аэрон застыл. Как далеко способен зайти этот ангел, чтобы узнать правду? Задавшись этим вопросом, Аэрон почувствовал пульсацию в члене. Перед его мысленным взором предстал образ: лежащая навзничь Оливия, ласкающая себя между раздвинутых ног, погружающая пальцы глубоко внутрь. О… великие… боги…