Ленинградские большевики острее других переживали тяжелое состояние промышленности; предприятия Ленинграда бездействовали. К тому же более натасканные в политике ленинградские рабочие осознавали необходимость индустриализации и в более широком плане; поэтому им не по душе была мысль о зависимости темпа восстановления экономики от темпа оздоровления сельского хозяйства. Зиновьев, все еще возглавлявший ленинградскую партийную организацию, оказался естественным лидером этого «антикрестьянского» направления. Все члены партии и комсомола высказывали свои опасения в ленинградской печати.
Между Сталиным и его сотриумвирами никогда не было идейного единства; в сущности, их свел вместе всего лишь дикий страх перед Троцким. Теперь, когда они выбросили его из Наркомата обороны и надежно заткнули ему рот, их ничего больше не связывало.
К тому времени Сталин и его окружение стали именовать себя «Центром». Конфликт между располагавшимися влево и вправо от этого Центра «крыльями» дошел до такого накала, что уже невозможно было избежать открытого столкновения. В ЦК поступило заявление, подписанное Зиновьевым, Каменевым, Крупской и Сокольниковым с требованием провести открытую дискуссию по основным пунктам разногласий. Дискуссия должна была, по их мнению, предшествовать очередному, четырнадцатому, съезду партии, назначенному на конец 1925 года. Заявление означало открытое покушение на партийную машину. Пытаясь обратиться напрямую к партии, новая оппозиция хотела, таким образом, обойти Сталина, временно объединившегося с Бухариным.
Аппаратчики воспользовались тем же несложным приемом, с помощью которого они недавно заткнули рот Троцкому: ЦК немедленно запретил дискуссию (хотя прежде она всегда предшествовала любому съезду). Зиновьеву и Каменеву попросту не дали говорить — как раньше они сами не дали говорить…
Съезд проходил бурно. Троцкий словно в рот воды набрал. Зиновьев и Каменев яростно нападали на Сталина и его окружение. Крупская осуждала культ Ленина. Теория «социализма в отдельно взятой стране» подверглась последовательной критике. Полемика достигла такого накала, что бывшие триумвиры принялись при всех поливать друг друга грязью. Они во всех мелочах припоминали свои прежние дрязги, в том числе и те, которые касались Троцкого. Зиновьев рассказал съезду, как был немедленно разогнан Центральный Комитет комсомола, когда он подавляющим большинством проголосовал за Троцкого. Сталин парировал его разоблачения, рассказав о том, как он лично спас Троцкого от убийственных намерений Зиновьева и Каменева. Как обычно, он изобразил себя миротворцем и обвинил Зиновьева и Каменева в намерении затеять «ампутацию» и «кровопускание» в партии, начав этот процесс с изгнания Троцкого. В заключение он воскликнул: «А теперь они хотят крови Бухарина!»
Бурно протекавший съезд завершился жестоким поражением Зиновьева. Он был изгнан из ленинградской парторганизации, где его заменил ставленник Сталина Сергей Киров. Оппозиция была разгромлена и потеряла контроль над ленинградской партийной печатью. Известия об этом вызвали гневные демонстрации в Ленинграде, но эти демонстрации ни к чему не привели. Каменев был снят с поста руководителя московской парторганизации; его преемник тут же позаботился, чтобы под разными предлогами помешать Троцкому выступать перед партийными ячейками. Пропаганда, разумеется, изобразила это как его собственное решение. Троцкий как раз тогда выступал с лекциями на культурные темы перед различными группами интеллектуалов, в том числе ученых; воспользовавшись этим, рабочим «разъяснили», что Троцкий предпочитает «буржуазную аудиторию».
Сталин немедленно начал валить в одну кучу как сторонников Троцкого, так и сторонников Зиновьева. Их еврейское происхождение тоже сослужило при этом неплохую службу: официальные пропагандисты начали зловеще намекать, что «не-случайно»-де против Сталина выступают одни евреи. Глядя сквозь пальцы на грузинское происхождение самого Сталина, его камарилья стала напирать на то, что она-де чистокровно русская, настоящая, коренная, а все прочие — пришлые враги.
Троцкий и тут продолжал молчать. Прежние отношения с Зиновьевым и Каменевым оставили у него такой осадок, что он не мог и думать о союзе с ними. Он считал их правыми уклонистами, поскольку они когда-то выступали против Октябрьского переворота и принадлежали к тем самым ветеранам партии, которых он считал виновниками ее бюрократического перерождения. Понадобились месяцы, чтобы смогли наметиться первые признаки сближения, к которому их вынуждали действия Сталина. С весны 1926 года они начали, не сговариваясь, поддерживать друг друга на заседаниях ЦК; и наконец, с большими колебаниями, решили встретиться для обсуждения практических дел. Встреча была тайная и проходила довольно напряженно. Сорокатрехлетние Зиновьев и Каменев были тогда в расцвете сил. Зиновьев располнел; на его бледном круглом лице под гривой встрепанных волос выделялись серо-голубые глаза; густая борода степенного Каменева уже начинала седеть.
На этой встрече они из кожи вон лезли, чтобы расположить к себе Троцкого и развеять кошмары недавнего прошлого. Без тени смущения они поведали ему, как была придумана вся история с троцкизмом: «Если бы вы не написали «Уроки Октября», мы нашли бы какой-нибудь другой предлог. Нам надо было во что бы то ни стало связать старые разногласия с новыми».
За первым свиданием последовали другие — иногда в Кремле, иногда на квартире Троцкого или Каменева, Зиновьева, Радека. Зиновьев и Каменев припоминали свои обиды на Сталина, твердили о своем всегдашнем недоверии к нему, о его необразованности, неспособности к отвлеченным идеям, о том, как сильно сказывается на нем его дурное воспитание. Все это позволило Троцкому по-новому, вблизи, увидеть характер Сталина, постичь всю разницу между его внешне скромным, рассудительным, непритязательным поведением и подлинно коварной, злобной, жестокой сущностью. Любопытно, что Троцкому понадобились годы, чтобы поверить разоблачениям этих двух бывших триумвиров (один из которых как-никак был его шурином). Склонный витать в небесах, он не внял тогда этим предупреждениям.
Зиновьев и Каменев были настроены поразительно оптимистично. Они тоже не понимали подлинных причин чудовищного роста правительственного аппарата и приписывали падение своей популярности какому-то своенравному случаю, этакому «историческому недоразумению», которое, дескать, легко исправить. Все эти три интеллектуала воспринимали Сталина крайне субъективно, оценивали его качества со своих, надо признаться, довольно ограниченных позиций. Словно бы не замечая того очевидного факта, что он уже несколько лет, и даже при жизни Ленина, был хозяином страны, они упорно продолжали считать его этаким простаком — деревенщиной, намного уступающим им всем, а уж особенно Троцкому, как льстиво заверяли своего нового союзника бывшие триумвиры.
В начале июня 1926 года Троцкий направил в Политбюро открытое письмо, в котором намекал на опасность сталинской диктатуры, если члены Политбюро не проведут основательной чистки в своих рядах. Вооружившись одним лишь письмом, да к тому же — открытым, он предпринял лобовую атаку против сплоченной группы врагов!
Открыто провозгласив войну, оппозиционеры начали лихорадочно собирать своих разрозненных сторонников. Канцелярия Сталина немедленно ответила на это циркуляром во все партийные комитеты, предписывая разгонять любые собрания оппозиционеров как противозаконные; в случае сопротивления разрешалось использовать силу. В результате собрания пришлось проводить тайно. В случае провала это могло сыграть роковую роль.
Оппозиционерам все же удалось собрать вокруг себя несколько — четыре-восемь — тысяч человек, примерно поровну троцкистов и зиновьевцев. Объединенная оппозиция была заинтересована в том, чтобы собрать вокруг себя все диссидентствующие элементы внутри партии, независимо от их прошлых разногласий. Но сколоченный ими пестрый блок из нескольких тысяч диссидентов, далеко не всегда сходившихся друг с другом во мнениях, все равно был ничтожен по сравнению с партией, которая насчитывала теперь почти семьсот пятьдесят тысяч членов; Наконец организовавшись, объединенная оппозиция предприняла попытку выступления — одновременно в Центральном Комитете и в Центральной Контрольной Комиссии. В своем политическом заявлении она подвергла беспощадному анализу все главные проблемы страны и, открыто осудив теорию «социализма в отдельно взятой стране», в то же время оптимистически оценивала перспективы революции за рубежом. Эти мысли — давно высказываемые Троцким и другими — были впервые сформулированы сейчас в виде законченной политической программы, предъявленной правящей верхушке.
На совместном заседании ЦК и ЦКК развернулась жесточайшая полемика, которая увенчалась двухчасовой истерической антикаменевской речью председателя ОГПУ (Объединенного государственного политического управления) Феликса Дзержинского. Дзержинский, сойдя с трибуны после этой речи, упал и скончался от сердечного приступа.
Оппозиции не удалось пробить брешь в партийных рядах: ЦК решительно отверг политическую программу Троцкого — при этом отнюдь не по теоретическим, а по чисто дисциплинарным соображениям. Сталин обвинил объединенную оппозицию в нарушении ленинского запрета создавать фракции. Он заявил, что Зиновьев злоупотребил своим авторитетом председателя Коминтерна, и предложил немедленно исключить его из Политбюро. Каменева уже раньше, на четырнадцатом съезде, понизили до кандидата в члены Политбюро, и вот теперь настала очередь Зиновьева. Таким образом, Сталин, тщательно соблюдая все формальности, в один миг избавился от председателя Коминтерна. Он проявил несомненную предусмотрительность, когда в первую очередь напал на Зиновьева: Зиновьев был более слабым противником, чем Троцкий — во всяком случае сейчас, когда он потерял свою опору в Ленинграде. Кроме того, ничего не предпринимая в данный момент против Троцкого, Сталин снова продемонстрировал — да и на деле проявил — свою «умеренность».
4 октября 1926 года оппозиция предложила перемирие. Сталин немедленно согласился, но обусловил свое согласие тем, что сам сформулирует условия. В результате перемирие свелось к полной капитуляции: оппозиции пришлось снова подчиниться тому самому принципу, который делал ее тактически беспомощной — принципу обязательности решений Центрального Комитета.
Через неделю после этой капитуляции Сталин неожиданно аннулировал соглашение: он включил вопрос об оппозиции в доселе безобидную повестку дня партийной конференции. Это был, разумеется, повод к тому, чтобы заново поднять весь вопрос. Троцкий, естественно, потребовал, чтобы Сталин придерживался согласованных условий. От его требования просто отмахнулись. На заседании Политбюро, доведенный до бешенства собственным бессилием, Троцкий потерял самообладание. Он произнес яростную речь, в конце которой, повернувшись к Сталину, выкрикнул: «Первый секретарь примеряет на себя роль могильщика революции!»
Сталин побледнел, постоял секунду и выбежал из зала, грохнув дверью. Такое тяжелое обвинение морального порядка впервые прозвучало в истории большевистских споров; оно знаменовало собой открытый переход от споров, пусть даже самых ожесточенных, к прямым оскорблениям. Вот как описывает Наталья реакцию на эту вспышку Троцкого:
«Первым вернулся Пятаков. Он был бледен и взволнован. Он налил себе стакан воды, залпом проглотил его и сказал: «Знаете, я бывал по огнем, но это… это! Это было хуже всего. Зачем Троцкий это сказал? Теперь Сталин никогда ему не простит». Он был настолько потрясен, что даже не мог толком объяснить, что произошло. Когда наконец Троцкий вошел в столовую, Пятаков набросился на него: «Зачем, зачем вы это сказали?!» Троцкий отмахнулся. Он был бледен, но спокоен. Мы поняли, что разрыв непоправим».
На следующий день на заседании ЦК — многие члены которого были свидетелями вчерашней сцены в Политбюро — Троцкий был окончательно исключен из состава Политбюро, а снятие Зиновьева с поста председателя Коминтерна было формально предрешено его исключением из состава делегации советской коммунистической партии в Коминтерне.
На видных оппозиционеров посыпались назначения послами, консулами, атташе в зарубежные страны — классическая форма ссылки! Пока главари оппозиции осваивали громкие титулы — Каменев, например, был назначен послом к Муссолини! — на мелкую сошку обрушились увольнения с работы и другие административные наказания. Во всем соблюдалась строгая иерархия чинов: вожди получали посольские звания, а мелкую рыбешку попросту вышвыривали.
В разгар этой перетряски произошел очередной скандал. На середину июня был назначен отъезд из Москвы видного сторонника Зиновьева Смилги, который во время Октябрьского переворота командовал Балтийским флотом, а потом, в гражданскую войну, был комиссаром; теперь его отправляли на какой-то незначительный пост на далекую манчжурскую границу. На Ярославском вокзале Смилгу провожали тысячи друзей. Эти массовые проводы в таком месте сами по себе выглядели почти как митинг; но вдобавок ко всему туда прибыли Троцкий и Зиновьев, которые, естественно, выступили с речами и превратили проводы в демонстрацию против сталинской камарильи; впрочем, Троцкий тактично старался избегать всяких острых тем и даже сослался на напряженную международную обстановку и обязанность всех настоящих большевиков и советских людей объединиться вокруг партии.
Намеренно или нет, этот «митинг на Ярославском вокзале» превратился в первую политическую демонстрацию оппозиции. В глазах Сталина это выглядело, как попытка вынести семейный сор из партийной избы. Разбирательство «истории с митингом» затянулось на все лето.
Между тем 27 июня Троцкий обратился с письмом в ЦК, требуя снова пересмотреть сложившуюся ситуацию, и, воспользовавшись приближающимся пятнадцатым партийным съездом, восстановить «ленинский режим» в партии. В приближении съезда Троцкий видел удобный повод начать открытую дискуссию, в которой смогли бы участвовать все члены оппозиции. Письмо еще не успело дойти до адресата, а уже вся советская официальная печать на все лады обвиняла оппозиционеров в пособничестве «иностранным империалистам». Троцкий тут же направил в ЦК еще одно письмо, в котором обвинил Сталина в намерении физически расправиться с оппозицией. Некоторые из оппозиционеров настолько не верили в такую возможность и были так ошарашены тоном письма, что стали уговаривать Троцкого смягчить отдельные выражения, но тот остался непреклонен — он хотел, чтобы истина была сформулирована с величайшей точностью.
1 августа партийный суд собрался снова. Троцкому опять припомнили все его прегрешения, начиная с 23-летнего возраста. Однако судьи все еще не решались изгнать его из партии. Слова о большевистской солидарности, на практике давно уже ничего не значившие, все еще сохраняли некоторую сентиментальную власть над умами большевиков. Им хотелось соблюсти хотя бы внешнюю пристойность. После заявления Троцкого и Зиновьева о своей безоговорочной лояльности и «безусловной поддержке Советского Союза» президиум ограничился тем, что выразил им порицание.
Доверившись партсуду, Троцкий и Зиновьев подготовили первую в истории оппозиции практическую программу, которую они решили предложить предстоящему партийному съезду.
Тут-то Сталин и показал свою хозяйскую руку: хотя он не смог заставить высший партийный суд открыто исключить Троцкого и Зиновьева, но его огромной административной власти было достаточно, чтобы похоронить все надежды оппозиции — под тем предлогом, что их платформа представляет собой шаг к возобновлению враждебных фракционных действий. Желая выиграть время для своих закулисных приготовлений, он отложил открытие съезда на целый месяц. Когда Троцкий стал жаловаться и снова попросил Центральный Комитет разрешить открытую дискуссию и распространить платформу оппозиции среди членов партии, его требование было отвергнуто; более того — оппозиции не разрешили распространять свою платформу собственными силами. Но это был их последний шанс: если бы они не решились сейчас нарушить партийную дисциплину, им оставалось бы только подчиниться, как это уже бывало в прошлом. Загнанные в угол, Троцкий и Зиновьев решили сопротивляться. Они призвали своих сторонников подписывать платформу индивидуально. Это было решающее испытание: никогда раньше они не шли на такую пробу сил.
Сталин ответил в своем духе. Последовал налет на маленькую типографию, принадлежавшую оппозиционерам; наборщики были арестованы и несколько из них были обвинены в сговоре с бывшим белогвардейским офицером.
Как раз в этот день Троцкий выехал на Кавказ; поэтому наказание обрушилось на его сторонников, многие из которых были немедленно изгнаны из партии. Зиновьев, Каменев и спешно вернувшийся в Москву Троцкий бросились к председателю ОГПУ Менжинскому, чтобы объяснить, в чем дело. «Много шума из ничего! Несколько добровольцев попросту снимали копии платформы. Бывший белогвардеец вызвался помочь распространить эти копии». (Позднее обнаружилось, что этот пресловутый белогвардеец был провокатором партийной политической полиции — впрочем, она не стала докладывать об этом не только Троцкому с Зиновьевым, но и самому ЦК!)