Но не только это: человек станет наконец по-настоящему гармоничным. Он поставит себе задачу довести свои действия — работу, прогулку, игру — до величайшей точности, целесообразности, экономичности и красоты. Он захочет овладеть полусознательными, а затем подсознательными процессами своего организма и подчинить их контролю разума и воли. Жизнь, даже в ее психическом аспекте, станет объектом коллективного творчества.
Человек поставит перед собой задачу овладеть своими чувствами, возвысить свои инстинкты до вершин сознательности, распространить свою волю на все подспудное в себе и тем самым поднимется на новый уровень, превратив себя в высший социо-биологический тип — если угодно, в Сверхчеловека. Средний человек достигнет уровня Аристотеля, Гете, Маркса. И над этими вершинами ему откроются новые, еще более высокие цели».
Такого рода фантастические прогнозы, основанные на идеализированных предположениях и чудовищно оторванные от реальной действительности, как раз и обуславливали все неудачи Троцкого. Его предвидения вступали в противоречие со стремлениями правящих слоев нового общества — партийных орангутангов и гигантской бюрократии. Вознося искусство выше их понимания, равно как и возможностей их контроля, Троцкий нарушал элементарные законы организационной дисциплины. Ведь таких идеальных творцов, какие ему мнились, не было в помине: их, по определению, еще и не могло быть. Троцкий и в области культуры оказывался одиночкой без сторонников. Он в очередной раз выступал глашатаем абстрактных идей, которые не имели реального воплощения.
В 20-е годы большевистская смирительная рубашка все туже затягивалась вокруг всех областей советской жизни. Генеральная линия партии, намеченная в области экономики и политики, не могла миновать культуру. Взгляды Троцкого в этой области были отмечены теми же чертами — гуманность, терпимость, универсализм, — что и его высказывания по вопросам политики и экономики. Естественно поэтому, что всё, что он говорил, объявлялось уклонением, которое к середине 20-х годов стало быстро превращаться в ересь. Поскольку к этому времени собственно пролетарский элемент в партии почти исчез, отрицание Троцким идеи Пролеткульта удобно было объявить главным содержанием этой ереси в области культуры. Точно так же как Троцкий проморгал превращение большевистской партии в группу, спаянную общей выгодой, так и в своих нападках на Пролеткульт и его сторонников он атаковал, по сути, такую же спаянную общей выгодой группу, собственной группы при этом не имея.
Эта ситуация отражала его отчуждение в новом обществе.
Глава десятая
ПОД ГОРУ
Унизительный 1923 год вынудил Троцкого к политической пассивности. Он перестал открыто высказываться по вопросам, о которых спорили в Политбюро и Центральном Комитете. Но и сидеть сложа руки он не мог. И коль скоро ему запретили заниматься политикой, он занялся историей.
Незадолго до этого партия утвердила публикацию его сочинений. Теперь он воспользовался этим, чтобы написать новое предисловие к сборнику своих выступлений и статей 1917 года; он назвал его «Уроки Октября». Этот сборник, публикация которого совпала с установлением ленинского культа в партии, сыграл роковую роль в судьбе Троцкого.
Играя на полуменьшевистском прошлом Троцкого, партийная историография изображала его как более или менее последовательного меньшевика. С точки зрения быстро развивавшейся большевистской ордодоксии это было смертельное обвинение. Большевистская мифология давно уже подменила подлинную картину событий 17-го года. Люди, состоявшие в партии еще до революции, ныне составляли меньше одного процента ее общей численности. Молодое поколение даже об Октябрьском перевороте ничего толком не знало. Точнее говоря, оно знало о нем ровно столько, сколько сообщала партийная пропаганда. Участники революции могли припоминать что угодно, — их все равно была ничтожная горстка против миллионов уже обработанных этой пропагандой.
Публикация подлинных речей и статей 17-го года давала Троцкому первоклассную возможность разрушить миф, согласно которому он всегда был заклятым врагом большевистской партии. И, поскольку главной его революционной заслугой был Октябрьский переворот, было вполне естественно использовать именно это.
Большое предисловие Троцкого вышло отдельной брошюрой. Это было не просто напоминание о его героической роли в 1917 году, это была последовательная атака на всех его противников, то есть на все нынешнее руководство. Подчеркивая свою роль в Октябрьском перевороте, Троцкий тем самым сводил на нет роль других руководителей партии. «Уроки Октября» представляли собой яростный выпад против Политбюро. Троцкий противопоставлял в нем подлинное революционное руководство — свое и Ленина — пассивности остальных партийных лидеров.
«Уроки Октября» вызвали взрыв истерических самооправданий со стороны партийного руководства. Именно тогда была выработана стандартная схема всех подобных кампаний: сначала тенденциозные обвинения, потом искажение фактов и наконец прямая фальсификация истории.
Для начала «так называемая выдающаяся» роль Троцкого была представлена в «правильном свете». Затем, по мере того как в контратаку включалось все больше авторов, началась прямая фабрикация необходимых «фактов». И тут всех перещеголял Сталин. Он выступил со своей собственной версией главного события, без всякого стеснения заявив, что переворот был совершен не Военно-Революционным Комитетом во главе с Троцким, а совершенно другим «центром», которым руководил не Троцкий, а именно он, Сталин. Ни один партийный сочинитель ни в одном из бесчисленных исторических очерков никогда еще не заходил так далеко. Никто из знающих людей поначалу не принимал эту выдумку всерьез; но постепенно она проникла во все книги и учебники, стала единственной официальной версией Октябрьского переворота, существующей в России и поныне.
Итак, контратака против Троцкого приобрела форму фальсификации истории, рассчитанной защитить тех, на кого он нападал. Сделать это оказалось так просто, что схема тут же была принята на вооружение всей советской историографией и остается по сей день ее главным методом.
Прежде всего партийная пропаганда противопоставила небольшевистское или даже антибольшевистское прошлое Троцкого так называемой генеральной линии партии. Понятие «генеральная линия», которое было изобретено Сталиным и утвердилось в двадцатые годы, стало основой основ всей большевистской ортодоксии. Это орудие позволяло любой правящей группировке интерпретировать теорию в своих собственных интересах. Марксизм настолько изобилует неоднозначными положениями, что любой вывод, не освященный своего рода ритуалом, неизменно приводил бы к бесконечным спорам. Складывавшаяся в то время официальная идеология принимала, как аксиому, что в любой данной ситуации имеется только одна правильная линия действий; следовательно, все иные автоматически являются ошибочными. Отсюда вытекало, что любое отклонение от генеральной линии — преступно. Понятие «генеральная линия» приобрело почти религиозный характер, подобно первородному греху: если человек — антибольшевик по природе, он уже ничем иным стать не может; даже если кажется, что он борется за правое дело, его «злобная натура» неминуемо должна себя проявить.
С помощью этого приема можно было представить давние разногласия Троцкого с Лениным как свидетельство его врожденной злонамеренности. Точно так же их споры после переворота можно было раздуть до неузнаваемости, чтобы доказать, что, даже став большевиком, Троцкий в действительности оставался чужеродным и враждебным партии элементом. Все это было сделано, разумеется, с целью показать, что на нынешних законных наследников Ленина он нападает точно так же, как некогда нападал на самого Ленина.
Эта грандиозная «идеологическая дискуссия» расширялась и углублялась, пока не дошла в конце концов до событий 1905–1906 годов. Постепенно в ней выкристаллизовался некий главный обвинительный пункт, который с тех пор стал неизменным ярлыком для Троцкого и всех, кого прозвали троцкистами. Этим пунктом была теория перманентной революции, — та самая, что до 1924 года считалась одной из официальных партийных аксиом, именно с ее помощью партия оправдывала Октябрьский переворот. Поскольку Ленин, принявший эту теорию только в 1917 году, неоднократно нападал на нее до этого, нетрудно было припомнить пару-другую таких нападок — начиная с 1906 года! — и тем самым показать, что теория Троцкого была порочна с самого начала. Перманентная революция была предана анафеме; ее объявили лживым суррогатом «правильной доктрины» — теории «социализма в отдельно взятой стране», которую выдвинул Сталин в ходе этой уникальной идеологической дискуссии осенью 1924 года. Еще и полугода не прошло с тех пор, как он, а с ним и вся партия, говорил прямо противоположное: попытка построить социализм в России может увенчаться успехом только в качестве прелюдии к мировой революции.
Было что-то чудовищное в этой мобилизации всех сил страны для уничтожения одного из ее создателей. Вот как описывает Троцкий то, что произошло вскоре после смерти Ленина:
«Как только закончилась тайная подготовка, кампания против троцкизма вспыхнула по сигналу «Правды» одновременно со всех сторон, на всех уровнях, во всех газетах и статьях, изо всех углов и закоулков. Это был по-своему грандиозный спектакль. Журналисты и ораторы бросили все и занимались только разоблачением троцкизма. Никто не понимал, что это значит. День за днем вытаскивались на свет все новые эпизоды из прошлого и полемические цитаты из ленинских статей двадцатилетней давности; их путали, искажали и переиначивали, но главное — преподносили так, будто все это произошло только вчера. Никто ничего не мог понять. Если все было действительно так, то Ленин не мог не знать об этом. Но ведь портреты Троцкого висели повсюду рядом с портретами Ленина. Тем не менее клевета низвергалась лавиной…»
И по своей цели, и по содержанию эта кампания принципиально отличалась от тех схоластических дискуссий, которые некогда глухой стеной отгораживали марксистов от всего мира. Убедившись в успехе прямой фальсификации, полностью пренебрегающей тем, что и в каком контексте Троцкий сказал на самом деле, партийная пропаганда поначалу создала вымышленный его образ, удовлетворяющий тактическим нуждам правящей группировки, чтобы потом преувеличить его до масштабов космических, придав ему попросту черты сатаны.
Дальние последствия «Уроков Октября» были для Троцкого роковыми; ближайшие — катастрофическими. Обнародовав свои несогласия с ленинскими учениками, он буквально шокировал тех набожных партийцев, которые свято верили, что их вожди всегда и во всем заодно. И вдобавок эти свирепые нападки были только на руку Сталину — его они, в силу обычной сталинской немногословности, почти не задевали, тогда как от образов Зиновьева и Каменева, этих речистых интеллектуалов, буквально камня на камне не осталось. По сравнению с ними Сталин все больше и больше становился архибольшевиком чистой воды.
Противопоставив себя основной массе старых большевиков, Троцкий, естественно, вынужден был взять под защиту все репрессированные к тому времени небольшевистские диссидентские элементы. Тем самым он облегчил своим противникам задачу изобразить его как центр притяжения всех врагов партии — и это в то самое время, когда вожди партии призывали к «единству любой ценой», единству, за которое и сам Троцкий прежде всего ратовал.
Троцкий все еще занимал видное положение: он был наркомвоенмором и, как могло казаться, держал в своих руках всю армию. Когда он за год до этого подал в отставку со всех своих постов, Сталин, Зиновьев и Каменев не приняли ее — тогда они еще не были настолько уверены в своих силах. Зато теперь они горели желанием окончательно от него избавиться. В 1924 году он потерял последнюю линию обороны — свой наркомат. К тому времени тройка накрыла своей сетью всех политкомиссаров армии, так что ей не составляло труда повести парторганизации военных частей в атаку на Троцкого; военные ячейки послушно осудили Троцкого за «Уроки Октября» и так же послушно проголосовали за снятие его с поста наркомвоенмора; то же самое повторилось в Военно-Революционном Комитете, председателем которого Троцкий был с момента его создания.
Троцкий ничего не предпринимал; его снова мучили приступы малярии. 15 января 1925 года он известил ЦК (пленум которого был назначен на 17 января), что уезжает на Кавказ для лечения. В этом же письме он кратко ответил на основные обвинения, предъявленные ему в связи с «Уроками Октября» — это был его единственный ответ за все время «дискуссии», — и заявил о своей отставке с поста председателя Военно-Революционного Комитета.
Теперь он потерял все свои стратегические позиции, правда, он еще оставался членом Политбюро и ЦК, но и там он был в безнадежном меньшинстве.
На пленуме ЦК 17 января главным вопросом было «дело Троцкого». Зиновьев и Каменев требовали исключить его из Политбюро; и снова в роли благоразумного и умеренного выступил Сталин, который не согласился с ними. Троцкого оставили в руководстве, но условно, то есть под угрозой исключения, если он будет продолжать открытую полемику. ЦК формально прекратил «дискуссию», а сам тут же направил всем идеологическим секторам директиву продолжать «разъяснение всей партии антибольшевистского характера троцкизма, начиная с 1903 года» — когда Троцкому было двадцать четыре! — «и вплоть до «Уроков Октября». Параллельно было приказано начать еще одну пропагандистскую кампанию — по разъяснению низости троцкизма всему населению страны.
Троцкому, казалось, все было безразлично. На заседании ЦК он демонстративно читал книгу — французский роман, к тому же! Его отношение к Сталину, которого он назвал самой «блестящей посредственностью» в партии, выражало его отношение к руководству в целом. Он, так сказать, добровольно устранился из исторического процесса.
Однако в насквозь политизированном кругу партийной элиты трудно было долго оставаться в стороне от политики. Многие продолжали связывать имя Троцкого с определенными взглядами по основным вопросам, волновавшим партию. Впрочем, к началу 1925 года у него оставалась лишь крохотная горстка открытых сторонников — в Москве вроде Раковского, Пятакова, Преображенского, Радека и Крестинского, да небольшая группа в Ленинграде, встречавшаяся на квартире его первой жены Александры; в провинции не было практически никого.
Троцкий продолжал отмалчиваться. Он молчал даже тогда, когда разногласия между двумя подходами к экономическим проблемам страны стали перерастать в открытое столкновение. Его взгляды на индустриализацию были высказаны другими, прежде всего — Преображенским. Разница между ними состояла в том, что Троцкий полагал, будто успешная индустриализация возможна только при условии международной революции, а Преображенский считал, что для этого достаточно ресурсов самой России (это в конечном счете привело его к примирению с теорией «социализма в отдельно взятой стране»). Взгляды эти были противоположны воззрениям людей типа Бухарина, который призывал опереться на крестьян, особенно зажиточных, поскольку лишь они могли бы дать стране необходимые товарные излишки. Бухарин и его сторонники считали, что нужно поощрять частную инициативу в рамках социализма. Что касается Сталина, то его позиция всегда резко отличалась от позиций партийных идеологов; он избегал острых углов, да и всякой идеологии вообще. Такой прагматический подход позволял ему использовать любые аргументы, которые в данный момент были ему выгодны. Он мог себе позволить согласиться с рассуждениями Бухарина, не доходя до бухаринских крайностей; оба они были солидарны в главном — в вопросе о «социализме в отдельно взятой стране»; это делало их временными союзниками.
Принципиальные разногласия по этому главному политическому вопросу раскололи бывшую тройку.