На этом же заседании было создано первое Политбюро партии; оно включало Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Сталина, Сокольникова и Бубнова. Этому Политбюро хотели поручить каждодневное руководство подготовкой переворота. Вышло, однако, так, что вся работа легла на плечи Троцкого: Ленин сразу же после заседания снова отправился в свое финляндское убежище, Зиновьев и Каменев выступали против переворота, а Сталин был поглощен редакторской работой. Таким образом, кроме Троцкого, толкать все дело было некому.
13 октября Военно-Революционный Комитет (ВРК) известил командующего Петроградским военным округом Полковникова, что отныне его приказы недействительны без подписи ВРК. Еще через два дня партийные комитеты частей Петроградского гарнизона собрались в Смольном, штаб-квартире Советов, и запретили своим частям покидать столицу без особого разрешения Совета.
16 октября гарнизон официально провозгласил, что не покинет Петроград; иными словами, он отказался подчиняться приказам главы правительства. В тот же день Троцкий, фактический глава ВРК, распорядился, чтобы арсенал выдал Красной гвардии пять тысяч винтовок.
С этими двумя событиями совпало еще одно заседание ЦК. На него прибыл сильно загримированный Ленин, который решительно потребовал подтвердить резолюцию, принятую 10 октября, и немедленно принять меры к ее исполнению. Заседание, однако, закончилось тем, что Ленин уступил желанию Троцкого расширить намеченную инициативу: окончательное решение гласило, что ЦК и Совет в нужное время укажут наиболее выгодное направление атаки.
И тут, буквально накануне переворота, Зиновьев и Каменев решились на весьма необычный шаг: они опубликовали категорический протест против всей затеи, причем сделали это в беспартийной газете («Новой жизни» Горького). Это было открытое обращение к общественности, выход за партийные рамки, откровенное предупреждение врагам.
Ленин, конечно, пришел в бешенство. Обозвав Зиновьева и Каменева штрейкбрехерами революции, он потребовал их исключения из партии. Их не исключили; он не стал настаивать.
На следующий день меньшевики, все еще возглавлявшие Исполком Совета, отложили съезд на несколько дней. Тем самым они подарили Троцкому и большевикам драгоценное время для подготовки.
Выступая от имени Петроградского совета, Троцкий по-прежнему продолжал подчеркивать необходимость защиты города и делать вид, что у него только это на уме. И лишь 18 октября он заговорил наконец о вооруженных действиях, но и тут — под предлогом потребностей обороны:
«Мы ничего не скрываем. От имени Совета я заявляю: мы не планируем никаких вооруженных действий. Но если в ходе событий такое действие будет запланировано, рабочие и солдаты, все как один, выйдут по его призыву. Петроградский совет будет продолжать свою линию на организацию и вооружение рабочей гвардии. Мы должны быть постоянно готовыми к атаке со стороны контрреволюции. И мы ответим на нее беспощадной контратакой, которую доведем до конца».
Как стремительно менялась ситуация, если это заявление Троцкого было немедленно поддержано Зиновьевым и Каменевым — двумя главными противниками переворота! Но что Зиновьев и Каменев, если и сам Ленин — и тот был сбит с толку словесной эквилибристикой Троцкого. Он был настолько далек от каждодневных забот, связанных с подготовкой переворота, что его то и дело приходилось успокаивать; удавалось это с переменным успехом.
Все это время отношение Ленина к Троцкому вообще было несколько двойственным. Требование Троцкого обязательно приурочить переворот к съезду Советов казалось ему в высшей степени опасным — даже более опасным, чем открытое выступление Зиновьева и Каменева, которые отвергали самую идею переворота вообще. А поскольку по самой природе переворота его судьба зависела от точного выбора момента, то естественно, что в своих обращениях к ЦК Ленин называл тактику Троцкого практически предательской.
21 октября Троцкий провел через Совет резолюцию, по которой гарнизон должен отныне подчиняться только приказам ВРК. Он и тут еще остерегался заявить, что ВРК уже заменил собой военное командование. Комиссары ВРК, приданные к генеральному штабу якобы для связи, по-прежнему соблюдали установленный декорум. Но было совершенно очевидно, что резолюция Совета предрешила самый коренной вопрос — о верховной власти. Гарнизон недвусмысленно признал, что верховной властью является Совет и ВРК, как его исполнительный орган. Это означало, что Временное правительство фактически уже свергнуто; двоевластию, продолжавшемуся восемь месяцев, пришел конец, и законным правительством отныне является Совет. И даже несмотря на это, все оставалось по-прежнему!
Однако подлинный смысл событий постепенно становился все очевиднее: 22 октября ВРК, на основании принятой накануне резолюции, опубликовал обращение, в котором говорилось: «Приказы по гарнизону, не подписанные комитетом, недействительны».
Тем не менее психологически ситуация оставалась неизменной: новая власть еще нуждалась в признании. Переворот, фактически уже совершенный Петроградским гарнизоном 21 октября, еще должен был облечься в некие легальные формы. Вот как говорит об этом Суханов:
«В действительности переворот был совершен в тот момент, когда Петроградский гарнизон признал Совет своей высшей властью, а ВРК — своим командованием. Но в той неповторимой обстановке эта декларация была воспринята, как чисто риторическая. Никто не опознал в ней переворот. И неудивительно. Решение гарнизона практически ничего не изменило: уже и прежде правительство не имело ни реальной силы, ни власти. Реальная власть в стране давно уже находилась в руках большевиков из Петроградского совета, и тем не менее Зимний дворец оставался правительственным, а Смольный — частным учреждением. И все же Временное правительство было свергнуто именно 21 октября, точно так же, как царская власть — 28 февраля. Оставалось только завершить сделанное — во-первых, придать перевороту официальный характер, провозгласив новое правительство, и во-вторых — фактически устранить конкурентов, добившись тем самым всеобщего признания совершившегося факта. Значение того, что произошло 21 октября, было непонятно не только обывателю, но и самим революционным лидерам. Достаточно заглянуть в воспоминания одной из главных фигур октябрьских дней, секретаря Военно-Революционного Комитета Антонова-Овсеенко. Исход событий мог быть куда менее успешным (для большевиков), если бы они имели дело с другим противником. Вот что нужно обязательно учитывать: ни Смольный, ни Зимний не отдавали себе отчета в подлинном смысле происходящего. В конце концов, разве до этого гарнизон не принимал уже резолюций, подобных резолюции 21 октября? Разве он не присягал уже на верность Совету и после Июльских дней, и во время корниловского мятежа? Как же можно было утверждать, что сейчас произошло что-то новое?»
22 октября — в «День Петроградского совета» — несметные толпы «демократического населения» вышли по призыву Совета на массовые митинги. Это был еще один ловкий ход Троцкого в проводимой им психологической войне. Он хотел взвинтить настроения масс демонстрацией силы, вытравить из их памяти гнетущие воспоминания об Июльских днях, обнажить слабость правящих классов и правительства.
В этот день Троцкий произнес в Народном доме одну из самых эффективных своих речей. На этот раз, как сообщает наш главный свидетель Суханов, «все дело было в настроении. Сами лозунги давно навязли в зубах. Их можно было только заострить — с помощью подходящих эффектов. Троцкий сделал именно это. Но он пошел в этот день еще дальше: «Советское правительство дает беднякам и людям в окопах все, чем располагает страна. Ты, буржуй, у тебя две меховые шапки? — отдай одну солдату, который замерзает в окопе. У тебя есть теплая обувь? Останься дома. Твои ботинки нужнее рабочему…» Настроение окружающих граничило с экстазом. Казалось, что толпа вот-вот разразится каким-нибудь религиозным гимном. Троцкий предложил краткую и весьма расплывчатую резолюцию, что-то вроде «Защищать рабоче-крестьянское дело до последней капли крови! Кто за?» Взметнулись тысячи рук. Я видел эти поднятые руки и эти горящие глаза мужчин, женщин, юношей, солдат, крестьян. Что привело их в такой восторг? Может, им приоткрылся краешек того «царства справедливости», о котором они мечтали? Или под влиянием этой политической демагогии они прониклись ощущением, что присутствуют при историческом событии? Не знаю. Так оно было, и все. Троцкий продолжал говорить. Он проревел: «Пусть это будет вашей клятвой — отдавать все силы и принести все жертвы в поддержку Совета, который взял на себя славную задачу довести до конца победу революции!» Толпа не опускала рук. Она соглашалась. Она клялась. С гнетущим чувством взирал я на эту величественную сцену».
Разжигая настроения политически активных элементов Петрограда, Троцкий создавал обрамление, необходимое для успеха переворота. Оно позволяло облечь его в плоть и кровь нового социального организма.
23 октября был составлен список важнейших стратегических пунктов столицы и установлена связь между штаб-квартирой переворота и частями гарнизона. Оставался только один сомнительный пункт — Петропавловская крепость. Там находился первоклассный арсенал, насчитывавший сто тысяч винтовок; орудия крепости были нацелены прямо на Зимний дворец. Ее гарнизон составляли артиллеристы и верные Временному правительству мотоциклетные части. Крепость представляла собой единственную в своем роде и ключевую проблему. Комиссар, направленный туда большевиками, сообщил в Смольный, что его полномочий не приняли и ему самому угрожали чуть ли не арестом. О прямой атаке нечего было и думать: в отличие от других важных объектов Петропавловка была практически неприступной. В то же время правительство могло использовать ее как убежище и оттуда обратиться за помощью к фронтовым частям. Поэтому крепостью следовало овладеть во что бы то ни стало.
Задачу решил Троцкий. Кто-то предложил послать в крепость надежный отряд и разоружить тамошний гарнизон. Но это означало большой риск и открытые военные действия. И тогда Троцкий заявил, что сам отправится в Петропавловку и уговорит ее гарнизон сложить оружие. Это было в духе всей его тактики, которая до сих пор полностью себя оправдывала. Особого риска тут не было — разве что для самого Троцкого — зато при удаче этот шаг мог ускользнуть от внимания растерявшегося правительства.
Троцкий и сопровождавший его Лашевич (не большевик) произнесли перед гарнизоном страстные речи; их встретили с энтузиазмом; гарнизон почти единодушно высказался в поддержку советской власти, то есть против буржуазного правительства. Без единого выстрела Троцкий завоевал для ВРК грозную Петропавловку.
Но даже и на это решающее событие правительство не отреагировало. Апатия Керенского — вот самое непостижимое в истории Октябрьского переворота.
Утром 24 октября Смольный выглядел как вооруженная до зубов крепость. Шло последнее заседание большевистского ЦК; на нем присутствовали все, кроме Ленина, Зиновьева и, вот что занятно — Сталина. Троцкий предложил распределить функции между членами ЦК. Тем временем выяснилось, что правительство отослало крейсер «Аврора», который был пришвартован рядом с Зимним дворцом, и стянуло к самому дворцу женский(!) батальон. Последний оплот власти защищали наспех вооруженные женщины да небольшая кучка юнкеров с казаками. Немногочисленные отряды юнкеров были посланы также в разные пункты города; правительство распорядилось развести мосты через Неву в надежде отрезать рабочие кварталы города от центра; оно приказало отключить телефоны Смольного.
Все эти действия были немедленно сведены на нет приказами ВРК. Теперь решающим элементом переворота становилась военная организация, — что было проще всего. Руководили военной операцией три человека во главе с Троцким.
Большевики решили атаковать Зимний дворец в ночь на 24 октября, используя для этого кронштадтских моряков и Красную гвардию Выборгского района, а также экипажи «Авроры» и нескольких торпедных катеров. Операция могла оказаться трудной; поэтому нужны были достаточно воодушевленные части.
В эту ночь Троцкий впервые позволил себе открыто объявить, притом — как о чем-то будничном, — обо всех принятых им мерах, за которые большевики, ныне возглавлявшие Совет, взяли на себя полную ответственность. Он деловито перечислил открытие большевистских типографий и возвращение «Авроры» в город, как первые победы в вооруженном столкновении, которое стало теперь совершившимся фактом. Теперь-то он мог изобразить эти действия, как вполне легальные, поскольку законным правительством был теперь Совет; а то, что в Совете преобладали большевики, было, конечно же, лишь «счастливым совпадением».
На самом деле, разумеется, заявления, с которыми Троцкий выступал перед всем миром, были вдвойне лживыми: ведь, кроме открытых шагов, ВРК предпринимал также и конспиративные. В тот самый момент, когда Троцкий выступал перед массами как председатель Совета, он же как председатель ВРК посылал людей на вооруженный захват власти.
В два часа ночи его люди заняли главные вокзалы; в три тридцать «Аврора» бросила якорь возле Николаевского моста, и ее команда разогнала расположившихся там юнкеров; к восходу солнца из Гельсингфорса прибыло несколько торпедных катеров; в шесть утра был занят государственный банк; в семь была захвачена центральная телефонная станция, что позволило Совету немедленно отключить телефоны Зимнего дворца и генерального штаба. На Дворцовом мосту, рядом с правительственными зданиями, были размещены большевистские патрули.
Керенский ничего не мог предпринять. Он метался между бесплодными заседаниями министров в Зимнем и столь же бесплодными совещаниями с офицерами на Дворцовой площади: практических возможностей у него уже не оставалось.
Но даже в этот момент, когда переворот уже шел полным ходом, Троцкий все еще продолжал камуфлировать его напыщенными и туманными фразами: именно в эту ночь с 24 на 25 октября он опубликовал знаменитый приказ № 1, гласивший: «Чрезвычайная опасность угрожает Петроградскому совету. Вчера ночью контрреволюционные заговорщики попытались вызвать юнкеров и ударные части в Петроград. Настоящим приказываю привести вашу часть в полную готовность. Ожидайте дальнейших распоряжений. Всякое промедление и колебание будут рассматриваться, как измена революции».