Полки Корнилова продвигались в плотном пропагандистском тумане, созданном левыми партиями во главе с сильной большевистской организацией; это тормозило их продвижение и в конце концов привело к полному разброду в корниловских войсках.
Так, для передвижения войск необходимо было согласие железнодорожников; когда железнодорожники не смели открыто выступить против Корнилова, они всегда могли просто остановить поезда. В итоге корниловцам не удалось составить сколько-нибудь эффективного графика наступления. Корниловские генералы не имели связи друг с другом, а меж тем на каждой станции толпы местных рабочих и солдат окружали корниловские отряды, агитировали их и полностью разлагали их моральное состояние.
При наличии всенародной поддержки распространение пропаганды по наиболее эффективным каналам было детской заботой для левых лидеров.
Совершенно естественно, что большевики стали главным рычагом антикорниловской организации. Комитет по борьбе с контрреволюцией, который Керенский вынужден был разрешить и который состоял из большевиков, меньшевиков и эсеров, начал создавать вооруженную рабочую милицию; понадобилось всего несколько дней после 27 августа, чтобы собрать примерно 25000 человек.
Этот комитет попросту разложил корниловские отряды, причем с минимальными потерями.
В то же время, поскольку выступление Корнилова было не только серьезным, но и отражало реальный страх в консервативных и средних классах, вызванный все более широким распространением революционных идей и пропаганды, успех этого или другого подобного путча явно мог бесповоротно и радикально изменить всю ситуацию. Это, несомненно, привело бы к восстановлению монархии и к истреблению социалистов, вообще, и большевиков, в частности.
Столь бесславный провал корниловского несостоявшегося мятежа поднял моральный дух левых, объединил их под наиболее экстремистским — большевистским — руководством и, таким образом, проложил дорогу к большевистскому перевороту, который и произошел несколько недель спустя.
Чрезвычайно знаменательно, например, что в тот момент, когда корниловское движение провалилось, главные Советы — Петроградский и Московский — отдали большинство голосов за резолюции, предложенные большевиками.
На чисто политическом уровне непосредственные результаты мятежа можно подытожить весьма просто: правительство распалось. С одной стороны, ушли в отставку министры-кадеты, которые были раздражены вынужденными действиями Керенского против Корнилова; с другой стороны, ушли из правительства министры-социалисты, которым роль Керенского казалась сомнительной. Керенский, оставшийся с развалившейся администрацией, становился все более и более безумным. Центральная власть перестала существовать: «правительство» Керенского, кучка бесцветных личностей, именуемая Директорией, явно не пользовалась ничьей поддержкой.
«Дело» против Троцкого было столь неосновательно, да и обычная судебная процедура так явно не соответствовала тому, что происходило вне стен тюрьмы, что они наконец сдались: четвертого сентября Троцкий был выпущен из тюрьмы, правда, только на поруки.
Во время пребывания в тюрьме Троцкий, которого общественность теперь недвусмысленно считала большевиком, и в самом деле стал таковым: он был избран в Центральный комитет партии и в течение тех семи недель, что отделяли большевиков от успешного захвата власти в конце октября, приобрел известность не просто как большевик, а как этакое воплощение большевизма — все благодаря своим блестящим выступлениям в это время. Ленин полностью отошел на второй план; в свете рампы был один Троцкий. Его слияние с большевиками было полным; их совместные действия начали набирать силу.
Прямо из тюрьмы Троцкий устремился в Смольный, чтобы присутствовать на заседании Комитета по борьбе с контрреволюцией.
После провала Корнилова меньшевики и эсеры не имели никаких причин цепляться за идею коалиции с кадетами. Что ни говори, некоторые кадеты были инициаторами выступления Корнилова; вдобавок кадеты на глазах теряли сторонников. В соответствии со сложившейся обстановкой Троцкий и другие большевики начали проталкивать в Советах идею чисто социалистического правительства; на этот раз они провели голосование: девятого сентября большевистская резолюция о недоверии меньшевистскому президиуму Советов, выдвинутая Троцким, получила большинство; впервые большевистское предложение прошло столь успешно.
Большевики были на подъеме; к началу сентября они уже были в большинстве в Петрограде, Москве и нескольких других промышленных центрах; они могли предвкушать с полным основанием, что на предстоящем съезде Советов станут самой большой партией.
В середине сентября меньшевики и их союзники попытались противостоять большевистскому натиску — они созвали «Демократическую конференцию», делегаты на которую не выбирались, а были назначены от различных неполитических организаций, известных своим отрицательным отношением к большевикам. Советы, состоявшие из политических партий, которые заявляли, что они представляют рабочий класс, армию и крестьянство, не вполне олицетворяли собой национальную идею; зато все коалиционные правительства с самого начала революции постоянно выдвигали идею Учредительного собрания как непременное условие, и меньшевики эту идею поддерживали.
Приглушение лозунга Учредительного собрания было еще одной платой, которую меньшевики готовы были заплатить кадетам за то, чтобы удержать буржуазную революцию в надлежащих рамках. Кадеты же были против Учредительного собрания по вполне понятным причинам: они боялись, и вполне обоснованно, что оно будет слишком радикальным.
В этот момент такое положение устраивало большевиков — они могли одновременно выдвинуть два лозунга, которые по смыслу противоречили друг другу, хотя, разумеется, с помощью казуистики их можно было совместить. Большевики требовали и всю власть Советам, и созыва Учредительного собрания, что противоречило одно другому со всех точек зрения: логической, конституционной и политической.
Созыв Демократической конференции, на которой был создан так называемый Предпарламент, был одним из выходов из создавшегося тупика; у меньшевиков и их союзников появилось что-то вроде псевдопарламента, который к тому же обладал счастливой особенностью — на него не влияли никакие случайности голосования.
Задача Троцкого как главного большевистского оратора состояла в том, чтобы показать, что конференция не более чем фарс, а затем объявить ей бойкот. Он произнес одну из своих самых эффектных речей, посвященных в основном разоблачению непредставительного характера конференции; убедительнейшим образом доказав это, Троцкий демонстративно возглавил уход большевиков.
23 сентября, через несколько дней после того, как большевики под руководством Троцкого покинули Демократическую конференцию, он был избран председателем Петроградского совета. После того как Троцкий напомнил выбравшей его аудитории о том, что не он занимает место бывшего председателя Чхеидзе, а, напротив, Чхеидзе занимал его место, поскольку именно он, Троцкий, был председателем Петербургского совета в 1905 году, он затем, по свидетельству Суханова, произнес еще несколько слов, не предполагая, что со временем ему придется решительно отбросить то, что он сказал сейчас, и создать теорию для оправдания прямо противоположных положений. Вот что он сказал:
«Мы все — люди партийные, и мы еще не раз скрестим свои мечи. Но в работе Петербургского совета мы намерены руководствоваться духом справедливости и полной независимости фракций; рука президиума никогда не будет подавлять меньшинство».
Боже мой! Что за либеральные взгляды! Что за насмешка над самим собой! Но самое смешное, — что три года спустя, вспоминая вместе со мной эту речь, Троцкий, вернувшись к этому моменту, воскликнул: «Что за счастливое было время!»
На протяжении всего 1917 года — самого активного периода жизни Троцкого — разумеется, не могло быть и речи о личной жизни. Политика поглощала каждую секунду.
В течение двух месяцев перед октябрьским переворотом Троцкий, Наталья и мальчики жили в одной-единственной комнате около Таврического дворца — раньше это был район среднего класса — и получали официальный паек. Троцкие не развлекались и не отдыхали; у них не было времени принимать гостей или самим наносить визиты. Контакты с бойцами, коллегами и т. п. заменяли им все личные связи.
После того как в конце сентября Троцкий был избран председателем Совета, он каждое утро чуть засветло уходил из этой маленькой комнатки и отправлялся работать в свой председательский кабинет в Смольном. Остались записки Натальи о рабочей атмосфере Смольного:
«Это была большая квадратная комната, пустая, со случайной мебелью. Каждый день ее заполняли сотни делегатов из разных организаций… На креслах — груды шелухи от семечек; все стены увешаны плакатами и написанными от руки листками; толпа людей в шапках и темно-зеленых шинелях постоянно толпилась в коридорах. Телефоны непрерывно звонили… Лев Давидович изо всех сил пытался не растрачивать свою энергию напрасно, но при этом не жалел себя. Он всегда стремился не перерабатывать зря, стремился к самодисциплине в работе, чтобы дать «максимальный выход».
В то время было модно одеваться как можно небрежнее: но он никогда не следовал этой моде. Лев Давидович не заботился об элегантности, не понимал, что можно задуматься об оттенке галстука, но обладал врожденным чувством правильности и врожденным отвращением — прежде всего в отношении самого себя — к любой портновской небрежности, как, впрочем, и к любой другой небрежности тоже.
Обычно он обедал в столовой Петроградского совета, большом зале с деревянными столами и скамейками. Обед был посредственный — щи, рыба, каша, компот, чай. Он не пил.
Он был чуть выше среднего роста, без излишней полноты, хорошо сложен.
У него была прекрасная кожа, оттененная пышными темными волосами, он носил небольшие усы и эспаньолку.