— Гони!
Однако не успел тот натянуть вожжи, как перед конями выросла высокая фигура седого бородача в фуражке железнодорожника. Старческим голосом закричал:
— Не пущу! Слезайте, защищайте станцию!
Я спокойно объяснил деду, что нам с одним пулеметом не одолеть танки, что мы спешим к своей воинской части. Но патриот и слушать не хотел:
— Не пущу!
Пришлось Калинкину прыгнуть на землю, оттащить старика в сторону, а потом догонять нас. Железнодорожник что-то кричал вслед, но мы уже не могли разобрать его слов.
Еще в тридцатые годы под влиянием кинокартины «Чапаев» Курдюков буквально бредил пулеметной тачанкой. Он уже на границе подбивал меня на «четверку орлят». Однако его мечта осуществилась лишь с выходом в украинские степи.
Пулемет на тачанке был с меткой Иванова. Хозяин его, отправляясь в санчасть, просил Курдюкова сохранить «максима». И Андрей свято выполнял волю друга.
Скоро станция осталась позади. Кони лихо неслись, обгоняя отдельные группы наших бойцов, двигавшихся по дороге и еще не знавших о надвинувшейся грозе.
Но вот откуда-то донеслось страшное для того времени слово — «танки». И спокойное движение сразу нарушилось. Люди побежали. Одни кинулись в поле, к перелеску. Другие залегли в ямы. А некоторые остались на месте и растерянно оглядывались по сторонам.
Нам было видно, как вражеские машины обошли станцию и устремились к позиции 1-го батальона. Они шли нам наперерез, стреляя из пулеметов и пушек.
На дороге горела «эмка». Около легковой машины я увидел Ковалева. Он пытался вытащить из кабинки убитого шофера. Мы остановились. Клубы дыма прикрыли нас.
Курдюков и Калинкин помогли комдиву вытащить из огня тело водителя. Я взял его документы. Федор Андреевич, опуская труп своего боевого товарища на обочину, тихо проговорил:
— С начала войны вместе… Земляк мой…
Шум моторов нарастал. Наша тачанка слишком приметная цель. Ковалев предложил податься в кукурузу. Она находилась от нас в двухстах — трехстах метрах и была единственным спасением в чистом поле. Это понимали не только мы. К этому зеленому массиву устремились сотни людей.
Возраст не позволял Ковалеву угнаться за молодыми бойцами, и мы — Федор Андреевич, Курдюков, Калинкин и я — заметно отставали. А танки уже били по бежавшим из пулеметов.
Но страх перед гусеницами был сильнее. Все неслись во весь дух, кричали, падали и даже окровавленные продолжали ползти. А смысла в этом уже и не было — пули все равно настигнут.
Курдюков крикнул:
— Ложись!
Возбужденный, но собранный, он успевал и оценить обстановку, и помочь товарищу, и даже пошутить.
Заметив бойца, растянувшегося на земле и прикрывшего голову гимнастеркой, он крикнул ему:
— Эй, паря! Открой глаза и делай, как я, жив останешься!
И все это в момент, когда тебе, без глубокой щели, без бутылки с горючим и без орудий, кажется — нет выхода, когда в твоей руке наган, а не граната, когда тапки идут по гладкой степи, как по асфальту, когда их грохот глушит в тебе волю к сопротивлению. Словом, танкобоязнь парализует человека.
Вот приближаются тяжелые танки. Снизу они кажутся гигантскими. Стальные ленты гусениц ложатся на распластанные тела. Машины бросаются то влево, то вправо, и заранее никуда не отползешь. Их нужно подпускать как можно ближе и только тогда откатываться в сторону. Вблизи танкист не видит лежащего на земле: и в этом спасение!
Но такой поединок требует сноровки и крепких нервов. Это не каждому по силам. На моих глазах трое солдат, обхватив руками голову, положились на случай: а вдруг минует…
Но многотонный «утюг» безжалостно вдавил их в землю. Затем нацелился на Курдюкова.
Андрей спокойно выжидал. Лишь в самый последний момент он резко рванулся вправо. И уцелел. Таким же образом спаслись и многие другие. Я тоже последовал их примеру.
Когда мимо глаз промелькнули катки, черный борт с крестом и обдали жаром выхлопные газы, я оглянулся. То, что увидел — не забыть никогда: танк навалился на Ковалева. И, несмотря на шум, лязг, до нас долетел раздирающий душу крик.
Прошли еще две волны машин. Теперь было уже не так страшно. В такие минуты инстинкт самосохранения делает человека удивительно изворотливым. Но почему же Ковалев не нашел в себе силы бороться за жизнь?
Мне особенно больно было смотреть на него. Штыками и ножами мы выдолбили неглубокую яму и похоронили комдива. Вокруг нас собрались потные, грязные бойцы. Тот, кому Курдюков помог уйти от смерти, неожиданно обнял Андрея и, пряча слезы, уткнулся в его плечо.