— У него под одеялом...
— Вы еще не улеглись?
Даже не заметили, как вошла Лукия Авдеевна.
Ей навстречу поспешил Конопельский:
— Тут, Лукия Авдеевна, возник вопрос один. Вот мы и спорим. Как хорошо, что вы пришли, — помогите нам.
С лица Лукии Авдеевны моментально исчезла добрая благодушная улыбка. Оно сделалось озабоченным, а глаза испуганно забегали. Не дослушав Конопельского, воспитательница растерянно сделала шаг к двери:
— Потом, потом. Я очень спешу... Запомните: после обеда общешкольное собрание.
И она поспешила покинуть спальню.
— Порядок! — потирал руки Конопельский. — Выкурили...
Курило не понимал, почему воспитательница так быстро ретировалась из спальни, и в то же время подозревал, что она боялась всяческих каверз и поэтому избегала вмешиваться в споры учеников.
Конопельский опять подошел к Миколке:
— Так говоришь, не твои?
— Не мои.
— Ладно. Если не твои, то будут наши.
И он спрятал сигареты в карман.
Не раз еще в этот день нарывался Миколка на неприятности. Он видел, что ребята их устраивают нарочно. И хотя внутри у него все кипело, но он молчал. Должен был молчать. Протестовать, жаловаться не имело смысла. Все равно этим ничего не добьешься. Одно могло спасти его — бегство. А куда побежишь? Кто знает, где находился тот третий остров, где Миколка нашел бы надежное пристанище. А кроме того, он как-то интуитивно, чисто ученическим чутьем знал, что все это скоро пройдет, что им надоест над ним издеваться, нужно только выдержать, не сорваться. Сжав зубы, он сносил все обиды, старался не замечать их или, вернее, делать вид, что не замечает тех неприятностей, что на каждом шагу подстерегали его.
И он не ошибся. Разрядка настала, как только вся школа погрузилась в сон. Выждав, когда в коридоре затихнут шаги дежурного воспитателя, соседи Миколки, как суслики из нор, выползли из-под одеял и подошли к раскрытому окну. За окном тихо шумели хилые, только что посаженные весной, а поэтому преждевременно пожелтевшие липы, рассыпал серебряную пыль ущербленный месяц.
Из окна спальни восьмого класса утренним туманцем вился кверху сизый табачный дымок. Курили молча, поочередно прикладываясь губами к руке Маслова. Только Конопельский, как настоящий аристократ, разлегшись на подоконник, лениво потягивал свою сигарету.
Порядочно прошло времени, прежде чем он окликнул Курило:
— Эй, мистер! Дымку глотнешь?
Миколка сразу не понял, о чем его спрашивают.
— Курить хочешь?
— Не-ет...
— Как знаешь... Но смотри — язык за зубами...
— Да я что...
— Ну, молодец! Сразу видно, свой парень.
И тихо засмеялся:
— Выдержал испытание. Не побежал к директору. А то знаешь, какие есть... тонкокожие... Но такие у нас не приживаются... А ты, выходит, свой в доску... На, бери, кури. У нас, брат, принцип коммунизма: все за одного и один за всех. Запомни — в компании не пропадешь.
— Ну, смотри, Курилка, если подведешь... — угрожающе предупредил Маслов.