Дело было так. Однажды Кет потихоньку встал с постели и украдкой от всех начал прогуливаться у засолки. Это было поздно вечером, рабочие уже спали. Петрик догадался, что Кет ждет кого-то из «своих» и что они отправятся в яр обсуждать дела. Петрик выбрался из барака и подошел к Кету:
— Возьми меня с собой, Кет.
— Ты еще не «наш».
Это было давно. А сейчас он «кое-что» прячет под рубашкой. Кет скоро узнает об этом.
Рабочие завели речь об Аршине, который снюхался с Йотелем и с чистильщиками. Надо проучить его, подрезать ему крылышки! Нечего бояться! Пока не добьемся своего, работать не станем. Сколько же можно терпеть? Все жилы из тебя вытягивают, а в получку швырнут несколько грошей, и катись.
Когда разговоры кончились, Кет и Петрик отошли в сторону. Петрик рассказал ему про Эльку, потом взял руку Кета и приложил ее к тому месту, где за пазухой у него таились книжки.
Они быстро одолели несколько верст до Лысой горы, и вот они в хате.
Петрик забрался на печку и в темноте нащупал какое-то тряпье.
— Мама! — задыхаясь, позвал он.
Вдруг ему пришло в голову, что это уже не мама, что она никогда уже не отзовется. Но тут из-под тряпок послышался тихий стон.
Кет поднес лампу. При ее скудном свете Петрик смотрел на свою мать и не узнавал ее. Очень уж она изменилась! Какая-то чужая, безжизненная. Мать с трудом выпростала руку из-под покрывавших ее тряпок, рука тряслась, как и голова, точно ей стало холодно, когда она увидела подле себя сына. Он схватил полушубок и торопливо накрыл ее.
Морщины на ее лице зашевелились, казалось, что она силится проснуться, силится вырваться из глубокой трясины и ухватиться за идущий к ее сознанию голос Петрика. Через несколько минут она очнулась и заговорила. А Петрик вытирал ее потный лоб.
Мать рассказала, что после смерти Ляминой бабушки, когда она осталась одна, ей уже нечего было делать, да и болезнь замучила ее. А тут соседи сказали, что сын работает у Гайзоктера.
— Пришла вот к тебе помирать, а ты, оказывается, шляешься где-то. Я уж все глаза проглядела, а тебя все нет. Дочка Йоси Либерса тоже приехала, ждала своего отца. Все меня утешала, что ты с ее отцом приедешь. И вот Либерс приехал и говорит мне: «Твой сынок, соседка, пьянствует там!» Куда же было мне податься? Кабы не Кет, я давно бы померла. Он смотрел за мной, как за родной матерью. Что ж ты не стал человеком, Петрик? Я уж помираю, а ты все в люди не выйдешь?
Сердце у него сжалось, он заплакал и сбивчиво заговорил:
— Не помирай, мамочка! Вот увидишь… я стану человеком. Я стану… — повторял он, всхлипывая.
Кет рассказал Петрику, что уже дважды приводил со станции фельдшера. А вчера фельдшер не захотел пойти и сказал, что ей все равно уже ничем не поможешь.
Петрик быстро развел огонь, поставил варить кулеш для матери, попросил Кета посмотреть за ней, а сам побежал на станцию за фельдшером.
В сумрачной комнате, пропитанной запахом лекарств, длинный, худой фельдшер долго отбивался от настойчивого Петрика.
— Да ведь все равно ничего не поможет, — говорил он равнодушно. — Не сегодня завтра помрет.
— Ей лучше. Пойдемте! Вы сами увидите.
— Ничем не могу помочь. Не пойду.
— Я не отстану. Пойдемте, пойдемте!
— Не пойду.
Петрик что-то бессвязно бормотал, а потом вдруг рухнул на колени, обнял сапоги фельдшера и заплакал:
— Пойдемте! Спасите мать! Спасите!
Пришлось фельдшеру одеться и ночью пойти с Петриком пешком в Лысые горы.
Несчастье произошло на рассвете. Мать умерла при полном сознании.
Она сказала сыну:
— Клянись, что не будешь пить, как твой отец. Ты еще не стал человеком! Ох, совсем не стал человеком!