За океан. Путевые записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Электрические лампочки при разных частях инструментов действуют при помощи аккумуляторов, и стоит повернуть ту или другую ручку, чтобы получить освещение от той или другой лампочки. Но чтобы прислуга или молодые студенты по неосторожности или из шалости не расходовали напрасно электрического тока, кроме всех отдельных ручек, имеется один общий коммутатор в особом шкафу, ключ от которого имеется только у директора.

После меридианного зала Бакхюйзен показал мне большой рефрактор Репсольда с объективом Альвана Кларка в 10¹/₄ дюймов и другие инструменты обсерватории, где тоже можно было заметить немало интересных и поучительных приспособлений. Особенность голландских обсерваторий заключается еще в изящном выполнении всех деревянных полированных частей и в прикрытии полов коврами, что придает всем залам уютный и красивый вид. Это, очевидно, взято из постоянного голландского домашнего обихода. Тут положительно щеголяют изяществом столярных работ и роскошью ковров. Например, во всех, даже каменных домах имеются внутренние деревянные лестницы с великолепными, как зеркало, полированными ступеньками и перилами, с безукоризненными и изящными коврами. Вообще мебель и убранство комнат — по большей части восхитительны.

Осмотр обсерватории затянулся до поздней ночи, и только на последнем поезде я вернулся в Утрехт, сохранив самое отрадное воспоминание о Лейденской обсерватории и её превосходном директоре.

На другое утро, простившись с добрейшим профессором Аудемансом, я решился наконец расстаться с гостеприимною Голландией и ехать дальше через Бельгию в Англию. Проезжая Роттердам, я любовался великолепным мостом через реку Маас, но далее за станцией Willemsdorp имеется еще более замечательный мост через морской залив Hollandsh-Diep. Этот громадный мост открыт для движения только в 1871 году и состоит из 14-ти красивых арок, каждая по 100 метров, так что длина моста составляет 1432 метра, но полная длина его с дамбами на берегах более 2¹/₂ верст. В южной части моста устроена поворотная часть для пропуска судов.

Наконец поезд прибыл на последнюю голландскую станцию Розендааль (Roosendaal), и через несколько минут мне надлежало покинуть эту прекрасную страну. За короткое время моего тут пребывания я, конечно, не мог ознакомиться с голландским языком, но, сколько могу судить, язык этот не труден; он похож частью на немецкий, частью на английский, но произношение мягче и благозвучнее обоих. Из разговора с одним соседом по вагону я узнал, что в настоящее время замечается стремление упростить голландскую грамматику так, чтобы, например, изгнать вовсе склонения; в разговорной речи уже почти не склоняют, и падежи заменяют перифразами: вместо de tuin mijns vadere (сад моего отца) говорят mijn rader zijn tuin, т. е. буквально: мой отец, его сад.

Таким образом, тогда как в немецком языке склонения в полном ходу, а в английском вовсе не существуют, в голландском языке они постепенно вымирают. Чтобы дать понятие об одновременном сходстве голландского языка с немецким и английским, привожу наименования первых двадцати чисел: een, twee, drie, vier, vijf, zes, zeven, acht, negen, tien, elf, twaalf, dertien, veertien vijftien, zestien, zeventien, achttien, negentien en twintig.

VI. В Бельгии

На станции Esschen пассажиры подверглись суровому осмотру бельгийских таможенных чиновников и пересели в бельгийские весьма тесные и грязные вагоны. Бельгийская железнодорожная прислуга оказалась тоже грубая и грязная, заставившая меня тотчас сделать невыгодное для Бельгии сравнение. Какая быстрая и резкая перемена после отменной вежливости и предупредительности голландцев. Впрочем, мне некогда было предаваться мрачным размышлениям, так как спутник по вагону, какой-то милый молодой бельгиец, стал рассказывать самые веселые анекдоты, и мы незаметно прибыли в Антверпен, предварительно миновав все твердыни этой крепости, воздвигнутые известным генералом Бриальмоном, который с одинаковым старанием укрепляет как свою родину, так и земли врагов. На воксале оказалось множество офицеров и солдат; последние имеют довольно печальный вид и смешную форму обмундирования: синие безобразно короткие мундирчики, серые шаровары и какие-то коробки вместо шапок. Солдаты разговаривали между собою на совершенно непонятном мне языке. Хотя в Бельгии официальным языком считается французский, но народ по долине Мааса говорит по-валлонски, а по Шельде по-фламандски. Соответственно этому и все вывески и объявления в городах — трехъязычные.

От Антверпена поезд несся сплошными садами по весьма густо населенной местности и скоро прибыл в Брюссель, где я по совету спутников остановился в довольно приличной, но старомодной «Почтовой» гостинице (de la Poste) на «Монетной» площади (de la Monnae). За общим столом одно блюдо быстро сменялось другим, но настоящей пищи всё же не было: то подадут какую-то косточку неизвестного зверя, то крылышко загадочной птицы, то пышный лист салату. Соседи восторгались при каждой перемене и находили всё восхитительным, но я дал себе слово не обращаться более к табльдотам, а заказывать отдельные порции. Когда бесконечный, но пустой обед кончился, я пустился осматривать город.

По наружности Брюссель недурен и изобилует красивыми постройками. Подобно Риму, он стоит на семи холмах, но эти холмы не высоки и не велики; на них расположена только центральная часть города, занятая дворцами и лучшими домами. Всё остальное раскинуто на низменности или, вернее, на равнине. Брюссель стоит на речке Сенне (Senne), но её нигде не видно: кажется, на всём протяжении города она скрыта под мостами. Прежде всего я хотел запастись планом города, но, несмотря на тщательные поиски, мне не попадалось книжных магазинов: мелькали только вывески ресторанов, кофейных, табачных лавок и особенно изобильных estaminets — кабачков, в которых подают густое и горькое пиво. Перед каждым рестораном поставлены сотни столиков, и гуляющие пьют и едят тут же на улице; не знаю, насколько это приятно при господстве невообразимой пыли.

Переходя с одной улицы на другую, я незаметно вышел к так называемому Парку — «le Parc» — прекрасному общественному саду, находящемуся в центре города, на самой возвышенной его части. Сад изобилует красивыми дорожками, скамейками для отдохновения и не особенно изящными статуями. За парком расположено роскошное здание Академии Наук, где мне удалось осмотреть замечательные фрески местного художника Стинженейра (Stingeneyer), изображающие разные моменты бельгийской истории, а именно: 1) Древние бельгийцы со своим вождем Амбиориксом клянутся освободить свою родину от римского ига в 54-ом году до Р.X. 2) Сражение при Толбиаке в 496 году, в момент, когда Кловис обещает, в случае победы, принять христианство. 3) Карломан (768–814), производящий суд своим подданным. 4) Годфрид Бульонский, поклоняющийся гробу Господнему после взятия Иерусалима в 1099 году. 5) Диктатор Иаков Артевельде, советующий городам Фландрии соблюдать нейтралитет в войне между Францией и Англией в 1337 году. 6) Аннесенс, защищающий права общин против неистовств австрийцев в 1719 году. 7) Основание национальной династии (1831 г.), 8) Лекция историка Juste-Lipse в присутствии короля и королевы. 9) Национальная музыка и её представители Willaert, Clément, Lassus, Grétry и др. 10) Искусство в старину: визит Филиппа Доброго к живописцу Ван-Эйку. 11) Искусство в новейшее время: возвращение Рубенса на родину и 12) Естественные науки: врачевание раненых анатомом Везалем.

Возвращаясь в гостиницу, я случайно попал в «Банную» улицу (Rue de l’Etuve), где имеется бронзовый купидончик с известным фонтанчиком, привлекающим толпы любопытных. Когда я заметил одному из присутствующих, что такой фонтанчик неприлично было устроить в многолюдном городе, на улице, то услышал целую историческую легенду, после чего незнакомец прибавил: «la bizarrerie de ce monument ne lui ôte pas sa valeur artistique!»

Так как начинало уже смеркаться, а между тем погода была великолепная, то, чтобы избавиться от городской пыли, я решился прогуляться куда-нибудь за город. Сев в вагон паровой уличной железной дороги, я поехал в Камбрский лес (Bois de la Cambre). Публики в вагонах набралось такое множество, что трудно было дышать, и я был очень рад, очутившись наконец на лоне природы, в обширном лесу с весьма скудным освещением по дорогам. И тут гуляющих было великое множество и, между прочим, несмотря на поздний час, целые толпы нянек и детей. На лужайках дети предавались танцам и разным играм, а взрослые пели и резвились самым непринужденным образом. Кое-где попадались жалкие оркестры музыки, и тут толпы гуляющих были особенно густы. У оркестров устроены балаганы с буфетами и каруселями. Брюссельцы уверяют, что их Камбрский лес представляет в малом виде Булонский в Париже. В общем, благодаря близости к городу и дешевизне сообщения, это довольно удобное место отдохновения для городских жителей, но следовало бы устроить лучшее освещение, а то, право, опасно углубляться в темные аллеи.

Продолжая осмотр Брюсселя и на следующий день, я прежде всего посетил главный собор св. Гудулы — величественной, во мрачной архитектуры, в строго готическом стиле. Внутри отделка храма не особенно изящная, но я долго любовался поставленным против алтаря, в особой нише, памятником графа Мерода, убитого в 1830 г. в сражении у Берхема, близ Антверпена, когда граф защищал независимость своей родины. Прост и благороден тут же начертанный девиз фамилии Меродов:

После собора св. Гудулы я осмотрел величественную колонну конгресса (Colonne du Congrès), открытую в 1859 году и воздвигнутую в память событий 1830 года. Колонна в строго коринфском стиле увенчана наверху двухсаженною бронзовою статуей короля Леопольда I-го. По бокам — четыре громадные бронзовые же фигуры женщин, которые должны изображать: свободу печати, свободу преподавания, свободу собраний и свободу религии. Внутри колонны имеется узкая винтовая лестница с 192-мя ступеньками. Поднявшись на верхнюю галерею, я любовался чудным видом на весь город и его окрестности. Брюссельские бульвары, окаймляющие центральную часть города, представляются отсюда красивыми зелеными лентами; отдаленный горизонт замыкается роскошными холмами, покрытыми лесами и загородными постройками.

Но самое замечательное здание в Брюсселе — это гигантский, колоссальный Дворец Суда (Palais de Justice), начатый в 1866 г. и отстроенный только к 1883 году. Говорят, это самое большое здание в мире. Оно занимает площадь в 24 600 кв. метров, т. е. на 3400 кв. метров больше площади, занятой собором Св. Петра в Риме. Дворец Суда из огромного квадрата в основании переходит постепенно в круглый купол, по сторонам которого стоят четыре величественные статуи: Правосудия, Закона, Силы и Милосердия. Купол увенчан громадною вызолоченною королевской короною. Высота короны над основанием здания 122 метра. У входа в здание стоят статуи: направо Демосфена и Ликурга, налево Цицерона и Домициана. Внутри насчитывают 27 больших и 245 малых зал. Особенно замечательна громадная зала в 3600 кв. метров, называемая «salle des pas perdus». Постройка здания обошлась в 50 миллионов франков.

Пользуясь отличною погодою, я решился проехать на знаменитое поле битвы под Ватерлоо. Еще недавно такое путешествие было довольно затруднительно, но теперь, с «Южного» воксала (Gare du Midi), туда можно приехать менее чем в час. В числе пассажиров одного купе со мною оказалась очень болтливая фламандка, проводничка на Ватерлооское поле, некая Julienne Nicaise. Выйдя на станции Braine d’Alleud, я хотел пуститься один прямо к громадному коническому холму, увенчанному бронзовым львом, но хитрая Жюльенна уверила, что её путь лежит по одной со мною дороге, и не отступала ни на шаг. Вместо того, чтобы идти ко льву, она повела меня по узкой полевой тропинке совсем в другую сторону, заявив, что льва и другие памятники мне гораздо удобнее будет осмотреть на обратном пути; начинать же осмотр следует с развалин фермы Гумон (Château de Goumont). При этом моя спутница непрерывно болтала всякий вздор, подносила пахучие полевые цветы и рассыпалась в любезностях, расхваливая мое французское произношение. Майское солнце светило великолепно, обливая ярким светом луга, покрытые роскошною зеленью.

Через полчаса мы пересекли большое шоссе, ведущее из Брюсселя в Париж, и подошли к развалинам замка. Ныне это небольшая ферма, окруженная полуразрушенною каменной стеною, в которой видны еще следы попадавших сюда ядер. Спутница провела меня в небольшую и довольно грязную комнату, где стояли стол и стул, на котором сидел будто бы сам Веллингтон, после знаменитого сражения 18 июня 1815 года. По стенам развешены заржавленные сабли и ружья, собранные в окрестностях. Усадив меня на этот исторический стул, фламандка принесла молока, хлеба и масла и объявила, что ферма принадлежит её матери. Действительно, в комнату вошла кривая, неприятного вида старуха и, прикидываясь, что не говорит по-французски, стала о чём-то спорить со своею дочерью. Между тем я подкрепил свои силы, и мы пошли в огород фермы, где находятся несколько могил, большею частью с английскими надписями. Спутница, не переставая, рассказывала пространные биографии всех покойников и разные анекдоты так, как будто она была очевидцем достопамятного сражения.

Известно, что ферма Гумон была занята англичанами в качестве передовой позиции и весь день сражения подвергалась непрерывным атакам французов, под предводительством маршала Нея. Если бы французам удалось взять Гумон, то участь сражения была бы иная (на других пунктах французы имели уже перевес), а вместе с тем, быть может, и вся новейшая история приняла бы иное течение.

После осмотра Гумона я хотел освободиться от непрошеной проводницы, уверял, что ей неудобно оставить старушку-мать и притом, если ей было по дороге идти со мною в Гумон, то назад, вероятно, будет уже не по дороге. Но веселая Жюльенна отвечала, что её присутствие необходимо, дабы избавить меня от назойливости нищих и всяких бродяг, предлагающих здесь себя в качестве проводников. Хотя я мог бы возразить, что пока испытываю на себе только её собственную назойливость, но рассудил, что с женщинами вообще спорить трудно, и потому мы отправились опять вместе.

Вскоре мы подошли ко льву. Он стоит на громадном холме, высотою в 45 метров, насыпанном в том месте, где во время сражения был ранен принц Оранский. На вершину холма ведет довольно узкая лестница в 235 ступенек. Самый лев отлит на заводе Кокериля из отбитых у французов пушек. Я был немало удивлен, увидав, что у льва отбита часть хвоста. Говорят, что это сделали французы, которым лев, рыкающий по направлению к Франции, конечно, не по душе. Когда французские войска в 1832 году явились помогать бельгийцам против голландцев, то, по пути к Антверпену, они проходили по этому историческому полю, и солдатики из понятного чувства патриотизма отломали хвост. С вершины холма открывается великолепный вид на окрестности, особенно на близлежащие деревни Белль-Альянс и Мон-Сен-Жан. Известно, что в Ватерлоо, лежащем севернее, находилась лишь главная квартира Веллингтона, и хотя англичане называют сражение Ватерлооским, но немцы вернее называют его сражением при Белль-Альянсе; французы же эту битву называют сражением при Мон-Сен-Жане.

Около холма со львом имеется довольно приличный ресторан и музей, где собраны разные достопримечательности. Сюда особенно много приезжает англичан; им, вероятно, приятно вспоминать это почти единственное место на материке Европы, где они одержали победу, хотя еще неизвестно, чем бы окончилось сражение, если бы к его концу не подоспел Блюхер.

Из других осмотренных мною мест Ватерлооского поля стоит упомянуть о памятниках погибшим пруссакам и ганноверцам; они построены в виде красивых часовен и содержатся исправно. На мраморной плите над входом в трактир в Бель-Альянсе имеется следующая надпись: Rencontre des généraux Wellington et Blücher lore de la mémorable bataille du 18 Juin 1815, se saluant mutuellement vainqueurs. Как-то странно видеть здесь надписи на французском языке. Впрочем, большинство вывесок над лавками — английские. Англичане, благодаря своему нежеланию изучать другие языки и богатству, принудили местных жителей выучиться говорить и писать по-английски.

Наконец пора было думать и о возвращении в Брюссель. Неутомимая спутница проводила меня до железнодорожной станции я удовольствовалась самым скромным вознаграждением. При прощании она просила меня рекомендовать ее другим русским путешественникам, и надо отдать ей полную справедливость: без её руководства я бы не мог так скоро и подробно ознакомиться с этим историческим местом.

Прибыв в Брюссель, я быстро собрался в дальнейший путь я на северном воксале взял билет прямо в Лондон. По пути в Остенде пришлось проехать два замечательных бельгийских города: Малин — религиозный центр и местопребывание архиепископа, и Гент — старинный город, построенный чуть не в VII-ом веке и считавшийся во времена Карла V-го самым многолюдным в Европе; тогда в нём было до 175 000 жителей; теперь же всего 150 000.

В Остенде поезд пришел уже в 11 часов вечера и после краткой остановки в городском воксале проследовал прямо к пристани, где нас ожидал пароход «Парламент». За темнотою ночи я не мог видеть Остенде, в котором, говорят, много красивых построек. Спустя четверть часа мы отвалили от пристани и покинули материк Европы. Мало-помалу стали бледнеть огни маяков Бельгии и Франции и открываться огни английских маяков. Погода стояла чудная, небо было залито звездами, и обыкновенно неприятный морской переход я совершил спокойно, как по реке.

VII. Лондон

Четырехчасовой переход из Остенде в Дувр прошел для меня незаметно; почти всё время я беседовал с английским доктором Иэтсом (Yeates), который много рассказывал о лондонской жизни и дал мне несколько весьма полезных наставлений. В Дувре, куда мы прибыли в 3 часа ночи, таможенные чиновники даже не вскрывали моих чемоданов; пользуясь несколькими минутами, остающимися до отхода поезда, мой случайный спутник повел меня в «Бар» (Bar), род кабачка, где угощал английским пивом. Последнее оказалось неважным, но в угоду англичанину я похвалил пиво и тем, кажется, еще более расположил спутника в свою пользу. Английские вагоны роскошнее и удобнее бельгийских и освещаются электричеством. Прямо с места, поезд пошел с такою быстротою и с таким грохотом, что говорить было невозможно; за темнотою ночи нельзя было любоваться и видами (говорят, окрестности Дувра очень живописны); я чувствовал лишь, что поезд пролетал один туннель за другим. Часа через полтора начало уже светать, и я заметил, что мы несемся поверх домов необъятного города. Еще несколько минут — и поезд, миновав мост через Темзу, остановился внутри огромного воксала «Канон-стрит» (Canon Street), где, на той же платформе, прямо против окон вагонов я увидал вереницы извозчичьих кэбов. Мой спутник предложил довезти меня до гостиницы; я с удовольствием принял его предложение, и мы тотчас уселись в один из кэбов. Нигде в Европе нет таких экипажей, но, право, это самый удобный экипаж для городской езды. Поворотливость его идеальная, а большие колеса не дают чувствовать толчков; пассажир совершенно защищен от дождя, так как, кроме верха, имеются дверцы до высоты груди, а спереди спускается, в непогоду, особая рама со стеклами; наконец он весьма поместителен, так как вещи можно класть не только на переднюю площадку, но и на крышу, где сделана особая решеточка и где уложится самый большой дорожный сундук. Переговоры с кучером, сидящим сзади, производятся через небольшой клапан в крыше. Но всего более обращено внимания на личные удобства пассажира: в стенки кэба вделаны два зеркала, имеются пепельница, спички, особый карман с платяною щеткою и с сегодняшнею газетою. Кучера, или, как их тут называют, драйверы, одеты джентльменами — в круглых котелках, в чистом белье и у каждого заткнута в петлицу роза или другой цветок, а то и целый букетик. Лошади поразительной силы и выносливости, их уродуют только безобразно короткие хвосты.

Извозчики шутя уверяют, что короткие хвосты очень выгодны: когда лошадь находится в стойле, то ей приходится отмахивать мух головою и потому она меньше ест. Другой извозчик, на мой вопрос: зачем он стрижет хвост так коротко, отвечал: мой хозяин — член общества покровительства животных и не желает, чтобы лошади мучили мух, отгоняя их от себя хвостами. Вообще англичане — народ практичный; в газетах я прочел тут такой анекдотический разговор между родителями:

Отец. Я полагаю купить для Роби не пони, а велосипед, он не требует пищи.