Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Главная причина, по которой власти отказывались признать истинную суть крестьянского луддизма, кроется в политическом противостоянии государства практически со всеми крестьянами, следовавшими «кулацкой» политике и представлявшими наиболее серьезную угрозу коллективному строю сельского хозяйства, государству и нации. Разбазаривание нанесло сокрушительный и почти смертельный удар по коллективистской системе хозяйства. Прежде всего оно привело к катастрофическому уменьшению поголовья скота.

Массовое падение поголовья продолжалось с 1928 г., когда были приняты «чрезвычайные меры» по хлебозаготовкам, до голодного 1933 г., при этом 1930 и 1932 гг. отмечены периодами наиболее резкого уменьшения числа сельскохозяйственных животных, первый из этих двух годов и станет предметом обсуждения в данной главе. На XVI съезде партии в 1930 г. нарком земледелия Яковлев сообщил, что за год с марта 1929 по март 1930 г. поголовье крупного рогатого скота сократилось на 1/5, дойных коров — на 1/8, овец — на 1/3 и свиней на 2/5.^{307} На том же съезде С.М. Буденный, герой Гражданской войны и один из командующих Красной армии, заявил, что за тот же период только в РСФСР поголовье лошадей сократилось на 14%^{308}.

Буденный также привел шокирующие статистические данные по регионам: в Сибири количество лошадей уменьшилось на 24,1%, на Северном Кавказе — на 9,6%, на Средней Волге — на 29,7%, на Урале — на 24,1%, в Центрально-Черноземной области — на 10%, в Западной области — на 8,9%. В общей сложности, по данным Буденного, за 1929–1930 гг. СССР потерял около четырех миллионов лошадей{309}. Несмотря на небольшие расхождения, другие источники приводят схожую статистику по регионам. В Сибири за год с марта 1929 по март 1930 г. поголовье лошадей уменьшилось на 26%, крупного рогатого скота — на 42%, овец — на 43% и свиней — на 72%{310}. В Западной области с марта 1929 по март 1930 г. число лошадей упало на 10,8%, крупного рогатого скота — 46,9%, овец — на 23,9%{311}. В Белоруссии в первом квартале хозяйственного 1929/1930 г. наряду с 38 тыс. голов крупного рогатого скота крестьяне уничтожили 52 тыс. лошадей, из которых только в декабре были забиты или проданы 35 тыс.{312} Уже к поздней осени 1929 г. на Нижней Волге, где коллективизация началась раньше, чем в большинстве других областей, поголовье лошадей и крупного рогатого скота сократилось, начиная с весны 1929 г., на 783 тыс., а овец и коз — на 2 233 тыс.{313} По данным ОГПУ, в Центрально-Черноземной области было забито столько скота, что крестьяне кормили свиней мясом{314}. Потери по всей стране имели беспрецедентный характер. Самостоятельное избавление от скота стало одержимостью, охватившей всю страну: в деревнях исчезали целые виды домашних животных. Один крестьянин призывал соседей: «Скорее надо резать, а то все отберут». Другой обосновывал свои действия так: «Сегодня жив, а завтра не знаю, что будет»{315}.

Разбазаривание стало непосредственным ответом на хлебозаготовки и коллективизацию, и этот процесс усилился во многих районах страны с лета 1929 г., практически одновременно с попытками региональных и местных властей насильственным путем ускорить темпы коллективизации. После того как крестьяне отреагировали на коллективизацию разбазариванием, региональное и местное руководство ответило на него первой волной раскулачивания. Ее инициаторами выступили отдельные регионы, не координировавшие свои действия, которые, однако, не встретили возражений наверху. Согласно Уголовному кодексу СССР, местные власти имели право арестовывать крестьян, заключать их в тюрьму, конфисковывать имущество и даже отправлять в ссылку тех, кто обвинялся в намеренном уничтожении скота и порче сельскохозяйственного инвентаря (статья 79). Более того, им разрешалось применять статью 58, пункт 10 о контрреволюционных преступлениях, если кулаки распространяли слухи, подстрекавшие других крестьян к разбазариванию^{316}. Первая волна была лишь началом, предпосылкой официальной кампании по раскулачиванию крестьянства, проводившейся параллельно с коллективизацией зимой 1929–1930 гг. Поскольку власти пытались помешать дальнейшему разбазариванию, оно также способствовало ускорению коллективизации на местах, особенно обобществления скота и другого крестьянского имущества. Шла вторая половина 1929 г., когда региональные и местные власти наконец поняли, как бороться с разбазариванием. Политика раскулачивания опиралась на местные, неоднозначно прописанные нормы, что позволяло распространить этот процесс на обычных крестьян, которые отнюдь не были кулаками.

Ответ центральных властей на разбазаривание прозвучал несколько позже. 10 декабря 1929 г. Колхозцентр разослал на места директиву, в которой потребовал добиться обобществления в районах сплошной коллективизации 100% рабочего скота, 80% свиней и 60% овец{317}. Эта директива, так и не получившая прямой поддержки Политбюро, была крайне радикальной реакцией на разбазаривание. Достаточно любопытно, что она издана до того, как декабрьская комиссия Политбюро по коллективизации закончила свою работу. Однако оказалось, что некоторые региональные власти приняли директиву как руководство к действию и с лета 1929 г. для борьбы с разбазариванием начали проводить политику массового обобществления. Положения директивы Колхозцентра появились и в резолюции Западного обкома ВКП(б) от 7 января 1930 г., и, возможно, были продублированы в других резолюциях региональных властей{318}. Сталин вычеркнул указания о степени обобществления внутри колхозов из проекта постановления о проведении коллективизации, представленного ему декабрьской комиссией Политбюро{319}. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»{320} предоставляло местным властям самим определять степень обобществления, а значит, и решать проблему разбазаривания.

По мере того как процессы коллективизации и раскулачивания ускорялись в конце 1929 и начале 1930 г., усиливалось и разбазаривание. Ужесточение государственной политики и ответных мер со стороны крестьян слились в порочный круг. Уже с января кампания по коллективизации вышла из-под контроля Москвы. На первых этапах ее ход скорее удовлетворял центр, однако по мере появления новых и новых сообщений о разбазаривании и других беспорядках все более очевидными становились последствия того хаоса, в который она вылилась в итоге. Начиная с середины января центральные власти предприняли ряд попыток вернуть под свой контроль коллективизацию и раскулачивание, причем без снижения их темпов. Неудачу они признали лишь в начале марта 1930 г., когда Сталин призвал к временному отступлению{321}. 15 января 1930 г. была создана новая комиссия под председательством В.М. Молотова для выработки конкретных мер по ликвидации кулачества{322}. В конце января — начале февраля этой комиссией были изданы единственные директивы и инструкции центральной власти, которые публично узаконили процесс коллективизации. Таким образом, центр впервые издал директивы о процедуре проведения раскулачивания, а также официально провозгласил данную кампанию, описанную во всех деталях, политическим курсом государства{323}. Одновременно с созданием комиссии для выработки общих мер по раскулачиванию были приняты несколько важнейших законов, посвященных разбазариваниию. Очень маловероятно, что такое совпадение сроков было случайным. 16 января 1930 г. ЦИК и СНК СССР издали постановление «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», а правительство РСФСР в тот же день опубликовало схожее постановление, распространив закон на борьбу с разбазариванием как скота, так и хозяйственного имущества. В обоих документах в разбазаривании обвинялся кулак и его агитация, которая, как с сожалением отмечалось, в этом направлении опережала государственную. В отношении кулаков, виновных в разбазаривании, постановлениями предусматривалось применение жестких мер: от лишения права землепользования до конфискации имущества или даже ссылки на срок до двух лет. Хозяйства, уничтожившие скот до вступления в колхоз, лишались права на прием в него, а уже состоявшие в колхозе подлежали исключению. Постановление по РСФСР было более мягким, поскольку предоставляло таким хозяйствам шанс остаться в колхозе при условии выплаты наличными суммы, равнозначной стоимости забитого скота. Наконец, общим постановлением запрещался забой молодняка{324}. 27 января 1930 г. этот пункт был обобщен в выпущенном сибирскими властями запрете на уничтожение любого скота в сельской местности, который ужесточал букву указа 1929 г., нацеленного на предотвращение вывоза продуктов животноводства из области{325}. 21 февраля 1930 г. центр издал постановление, запрещающее введение подобных самовольных ограничений на торговлю между регионами, но к 1 ноября 1930 г. расширил свой собственный запрет на забой молодняка, включив в него запрет на забой взрослых особей скота нескольких видов{326}.[39]

Реакцией местных властей на разбазаривание стало ускорение темпов коллективизации, обобществления и раскулачивания. Так было всегда, но после официального провозглашения государством в январе политического курса на коллективизацию и раскулачивание ставки возросли. Многие региональные партийные органы отрицательно отнеслись к постановлениям центра о проведении коллективизации и в особенности раскулачивания, утверждая, что на реализацию этих кампаний отведено слишком много времени. Уже с середины декабря, до появления указов центральных органов власти, Варейкис, первый секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области, призывал к сокращению «переходного периода», дабы уменьшить ущерб, наносимый поголовью скота и крестьянской собственности{327}. В своей речи 9 января 1930 г. А.А. Андреев, первый секретарь Северокавказского обкома, также призывал к ускорению коллективизации скота с целью остановить разбазаривание, однако предупреждал при этом, что на данном этапе обобществление домов, огородов и птицы было бы неправильным{328}. В конце января на собрании Нижневолжского обкома местные руководители партии снова высказались против «достаточно длительного срока», установленного для раскулачивания, так как, по их мнению, за это время кулаки успеют разбазарить свое имущество и исчезнуть{329}. Корреспонденту газеты «Правда» удалось передать настрой высокопоставленных чиновников Ялтинского района в Крыму начала 1930-х гг. в следующей фразе: «Зачем нам дожидаться постановления собраний батрачества, бедноты и середняков — надо спешить, иначе опоздаем, лучше отбирать добро посредством маузера»{330}. Как отмечалось в начале января в отчете ЦИК, борьба с разбазариванием скота на местах шла «главным образом по линии обобществления его»{331}.

Тем не менее постоянное ускорение этих процессов не смогло остановить разбазаривания и других актов крестьянского сопротивления. Напротив, кампания пошла наперекосяк, поскольку, по мере того как государственные репрессии и крестьянское сопротивление подпитывали друг друга, конфликт, по мнению Москвы, принимал форму весьма опасного противостояния. В начале марта 1930 г. Сталин был вынужден объявить о приостановлении кампании, при этом центр снял с себя ответственность за все жестокости и полностью переложил вину на местные органы. Во второй половине 1929 г. и январе-феврале 1930 г. процессы коллективизации и раскулачивания развивались в контексте взаимодействия крестьянского сопротивления, реакции на него региональных и местных властей, инициатив и шагов центральных органов власти. Разбазаривание неожиданно стало играть основную роль в продвижении коллективизации, хотя необходимо учитывать, что на эти процессы накладывал отпечаток варварский характер сталинской «революции».

У крестьянского луддизма свои корни. Он возник как отклик на государственную политику в области сельского хозяйства, и отправной точкой его появления можно считать хлебозаготовительный кризис конца 1920-х гг. Сталин охарактеризовал этот кризис как «саботаж», и в каком-то смысле он был прав^{332}. Крестьяне сократили количество зерна на продажу и, в итоге, собственные посевные площади, что было экономически рациональным ответом на крайне невыгодные для них закупочные цены государства и ситуацию на рынке. Некоторые крестьяне приспособились к изменившимся экономическим условиям, начав гнать из зерна самогон или переключившись на животноводческие продукты, что было наиболее прибыльным в то время^{333}. В ответ государство вернулось к методам времен Гражданской войны, введя принудительные хлебозаготовки. Претворение в жизнь этих «чрезвычайных мер» все больше разжигало конфликт и в результате привело к исчезновению рынка из советской системы сельского хозяйства и его замене на централизованную и основанную на силовых методах командно-административную экономику.

Главным объектом разбазаривания стал скот — живой актив, от которого большинству крестьянских хозяйств было легче всего избавиться. Неурожаи, жестокие меры по конфискации зерна и нанесенный ими ущерб кормовым запасам по всей сельской местности привели к сокращению поголовья скота уже к началу коллективизации. В этот момент крестьяне обнаружили, что им больше нечем кормить животных, и попытались сохранить хоть какие-то запасы зерна, чтобы спасти свои хозяйства от разорения, а семьи от голода^{334}. По данным Яковлева, в 1929 г. сильнее всего пострадали такие области, как Крым, Урал, некоторые районы Северного Кавказа, а также Поволжье^{335}. Несмотря на то что нехватка зерна и корма для скота продолжала играть важную роль в процессе разбазаривания на протяжении всего периода коллективизации, особенно начиная с 1931 г., когда появились серьезные признаки наступающего голода, главной движущей силой разбазаривания оставалась коллективизация как таковая^{336}. Крестьяне сопротивлялись коллективизации и новому порядку, перед вступлением в колхозы забивая или продавая скот, а иногда и другое имущество^{337}. В некоторых случаях они пытались оправдать это неоднократными обещаниями скорой механизации села со стороны властей. Не то всерьез, не то лукавя по-мужицки, крестьяне говорили, что с появлением трактора лошади и другой рабочий скот больше не понадобятся. Один крестьянин из Ростова написал Буденному, будто он был убежден, что, если бы у его колхоза были лошади, ему бы не выдали трактора, а «если лошади не будет — дадут трактор»^{338}. По данным ОГПУ, некоторые местные работники косвенным образом способствовали разбазариванию, давая ложные обещания о появлении тракторов, в связи с чем крестьяне предполагали: «На что мне лошадь, получим трактор, все равно сена не хватает»^{339}. Украинские крестьяне высказались еще более прямо: «В СОЗ'ах скот не нужен. Там Соввласть обрабатывает землю тракторами. Если не продать скот теперь, то в коллективе его конфискуют»^{340}. В районах Северного Кавказа, которые обслуживались машинно-тракторными станциями (МТС), действительно наблюдалось наиболее резкое сокращение поголовья — почти 50% скота было разбазарено^{341}.[40] Возможно, именно в ответ на это мнимое непонимание государство окружило особой секретностью планы по направлению 20 тыс. тракторов в районы сплошной коллективизации. В протоколе комиссии Политбюро по коллективизации, которая рассматривала все самые щекотливые вопросы, обсуждение проблемы обеспечения колхозов тракторами было помещено в отдельную графу с пометкой «совершенно секретно»^{342}. Буденный, со своей стороны, делал вид, что понимает причины, по которым мужик участвует в разбазаривании. На XVI съезде партии он заявил: «А у нас исчисляют, к сожалению, наши хозяйственники так: если он получил, скажем, 120 лошадиных сил в тракторах, то 120 лошадей нужно уничтожить с лица земли». Тут голос из зала добавил: «Как класс!» Под смех в зале Буденный ответил: «Да, уничтожается лошадь как класс»^{343}. Этот эпизод дает представление о чувстве юмора коммунистов, атмосфере XVI съезда, а также о бытовавшем (по крайней мере, в официальных кругах) представлении о глупых мужиках, которые забивают скот в надежде получить трактор. Был ли этот ответ искренним проявлением патернализма или просто отговоркой одного из партийных руководителей, скрывавшей его неприязнь к крестьянам, — вопрос отдельный и спорный. Очевидно, что независимо от того, верили ли в эти причины государство и крестьяне, и те и другие приняли их как одно из наиболее политически приемлемых объяснений массового сопротивления, или разбазаривания.

Суть дела в том, что крестьяне были готовы скорее зарезать или продать свой скот, чем отдать его колхозу. Как сказал один крестьянин летом 1930 г., «по крайней мере, мы поняли одно… что не нужно держать больше, чем одну корову или лошадь, и максимум 2 свиньи и несколько овец»^{344}. Такой же настрой ощущается и в словах другого крестьянина: «Все равно скоро у нас все обобществят, так лучше сейчас будем резать и продавать скот, а то останемся ни с чем»^{345}. О более конкретных мотивах, двигавших крестьянами, можно только догадываться. Несомненно, для многих это был вопрос собственности, гордости и справедливости: что мое, то мое. Как говорил один крестьянин, «надо спешить продать скот, а то все равно в коллективе пропадет и нашим больше не будет»^{346}. Украинские крестьяне из Харьковского округа заявили: «Мы не вступаем в коллектив потому, что знаем — нашим имуществом будет пользоваться беднота. Лучше мы организованно истребим своих лошадей, сожжем имущество, чем отдадим этим лентяям»^{347}. Некоторые боялись еще худшей участи, чем коллективизация, — раскулачивания. Все зависело от решения какого-то городского чиновника, который мог посчитать, что у крестьянина слишком много скота, а значит, он — кулак. Другие знали или предполагали, в зависимости от ситуации, что новое коллективное хозяйство не сможет обеспечить необходимого ухода за скотом. Власти Центрально-Черноземной области предвидели появление подобной проблемы, но запоздали с ее решением: только 14 февраля 1930 г. ими было выпущено постановление о том, что обобществленный скот должен оставаться под присмотром его бывших владельцев в тех случаях, когда колхоз не может обеспечить должного ухода^{348}. Такая реакция, между прочим, один из множества примеров того, как региональные и местные власти адаптировались к нуждам крестьян или пытались играть по правилам. В некоторых случаях, в особенности когда речь шла о семейной корове или лошади, нежелание крестьян отдавать свой скот в колхоз объяснялось не только экономическим расчетом, но прежде всего любовью к животному, о котором они заботились столько времени. Такую ситуацию описывает в своих мемуарах Петр Пирогов, выехавший из страны во время войны. Зорька была любимой лошадью его семьи. Дядя Пети воспитывал и тренировал лошадь с особой заботой. Все Пироговы души в ней не чаяли и обращались с ней, по словам Пирогова, как с членом семьи. Когда Зорьку обобществили, за ней никто не ухаживал, представители власти обращались с ней очень жестоко, и, по мнению Пирогова, делали это специально, осознавая, какую боль причиняют бывшим хозяевам. Вскоре лошадь умерла, и, когда это произошло, Пироговы вернули ее в свою собственность, несмотря на возражения администрации колхоза. Семья настояла на похоронах лошади. Друзья помогли не допустить повторной экспроприации Зорьки работниками колхоза и даже пришли на ее похороны, что было в равной степени доказательством любви к животному и проявлением семейного достоинства^{349}.

Крестьяне участвовали в разбазаривании также по чисто материальным причинам. Скот — актив, легко переводящийся в деньги, и многие говорили, что если они все равно все потеряют, то по крайней мере при вступлении в колхоз у них будут деньги на руках. Подобная реакция крестьян была способом застраховаться от потерь и сохранить то, что принадлежало им по праву^{350}.[41] Более того, по данным ряда официальных отчетов конца 1930 г., некоторые продавали свой скот, особенно рабочий, стремясь избежать возложенной на них государством транспортно-гужевой повинности^{351}. При этом господствующий в общем сознании образ массового забоя и поедания скота оттесняет на второй план не менее широко распространенное явление его продажи. В 1929–1930 гг. советская деревня превратилась в один огромный рынок, где крестьяне торговали скотом, мясом и шкурами. После поездки по стране Татаев, член комиссии Политбюро по продаже крестьянских лошадей, заявил: «Во всех районах, где я был, в столовых подаются все блюда мясные, причем порции очень большие»^{352}. Цены на скот резко упали из-за перенасыщения рынка. На Кубани, где лошади обычно стоили 80–100 руб., к началу января 1930 г. цены снизились до 20 руб.^{353} На Кубани и в Ставропольском крае цены на коров в среднем уменьшились в 5 раз^{354}. По данным ОГПУ, в конце декабря 1929 г. в Терском округе на Северном Кавказе базары были переполнены скотом; здесь цена рабочей лошади составляла 10–15 руб., коровы — 10–20 руб.^{355} На Воскресенском базаре в Московской области в октябре 1929 г. коров продавали по 200–250 руб., лошадей по 175–200 руб., а в начале января цены на коров упали до 125–150 руб., на лошадей — до 25–30 руб.^{356} На Кимрском базаре в Московской области в начале 1930 г. на продажу были выставлены 400–500 голов крупного рогатого скота по сравнению с обычными 40–50.^{357} К началу 1931 г. в некоторых районах Нижегородского края рыночные цены на скот упали до довоенного уровня, не учитывая обесценение рубля^{358}. Падение цен привело к тому, что репрессивные налоги и штрафы стали практически бесполезными. Пятикраткой, или налогом, в 5 раз превышающим рыночную стоимость определенной части имущества, облагались хозяйства, которые задерживали уплату налогов, обвинялись в разбазаривании собственности или утаивании зерна. Такое наказание было стандартным для крестьянских хозяйств, обвиненных в нарушении статьи 61 Уголовного кодекса — отказе от выполнения требований государства (таких, как хлебозаготовки). В середине января 1930 г. в Сибири власти заявили, что пятикратка утратила свою эффективность из-за падения рыночных цен, в связи с чем они вводят более жесткие меры: принудительный труд и депортации^{359}. Разбазаривание, опять же, напрямую способствовало усилению репрессий со стороны государства.

Падение цен негативно сказалось и на крестьянах. В некоторых случаях разбазаривание проявлялось не в продаже скота, а в использовании различных уловок и хитростей. В отчетах отдельных регионов страны указывается, что крестьяне морили скот голодом до смерти, чтобы затем получить страховые премии. Из-за того что эти премии не были полностью адаптированы к существовавшим тогда крайне неустойчивым рыночным ценам, крестьяне оставались в выигрыше. В Чапаевском районе на Средней Волге насчитывалось около 360 случаев, когда крестьяне пытались получить страховые премии, превышающие рыночные цены в 4–5 раз^{360}. Похожие отчеты о мошенничестве со страховками приходили с Северного Кавказа^{361}.[42] Это были классические примеры того, как крестьяне извлекали из системы максимально возможную выгоду, противясь судьбе, ожидавшей их в колхозе.

Скот — не единственная крестьянская собственность, подвергавшаяся разбазариванию. По всей стране отмечались случаи разрушения машинной техники. В одной из деревень Краматорского района Артемовского округа на Украине крестьяне сломали машинное оборудование, которое было незадолго до того получено для использования в «лжеколхозе» (как его назвали власти) и подлежало экспроприации^{362}. Сообщения о разрушении техники поступали в 1929–1930 гг. из Сибири, со Средней Волги, Кубани и Северного Кавказа^{363}. В докладе Совхозцентра (ведомства, управлявшего совхозами) от февраля 1930 г. описывались случаи, когда кулаки кидали в совхозную технику камни и железки^{364}. Власти расценивали подобные действия не как результат ошибки, небрежности или технической неграмотности, а скорее как сознательную порчу оборудования и саботаж. Представляется вероятным, что большая часть поломок техники была вызвана все же первым рядом причин. В конце концов, властям повсюду мерещились саботаж и вездесущие враги, на чей счет они списывали текущие затруднения. Тем не менее часть поломок техники в период первой пятилетки однозначно была результатом намеренного вандализма. Скорее всего, он имел место в тех случаях, когда крестьяне предпочитали сломать собственную технику, чем позволить государству ее экспроприировать для использования в колхозах. Хотя политическая мотивация крестьян редко проявляется отчетливо, результаты деревенского луддизма слишком очевидны, чтобы отрицать наличие определенной доли политических мотивов в истреблении техники. Более того, машинное оборудование стало воплощением нового порядка, а потому протест против техники был протестом против советской власти.

Помимо скота и сельскохозяйственного оборудования разбазариванию подверглись и другие виды собственности. В одной из деревень Урала наблюдалась характерная и для многих других деревень ситуация: перед тем как вступить в колхоз, крестьяне продавали зерно, одежду и даже кухонную утварь^{365}. В конце 1929 г. в Кузнецком округе в Сибири крестьяне разорили 148 тыс. ульев, только чтобы они не достались колхозу. На Кубани уничтожали фруктовые сады^{366}. Другие крестьяне после введения чрезвычайных мер в 1928 г. начали сокращать свои посевные площади. Так, на Средней Волге к осени 1929 г. «кулаки» сократили наделы в среднем на 10–20%, а в некоторых хозяйствах эти цифры достигали 30–35%^{367}. В середине января 1930 г. Трактороцентр (ведомство, управляющее машинно-тракторными станциями) отправил Наркомату земледелия и другим структурам, ответственным за развитие сельского хозяйства, срочную телеграмму о том, что во многих районах сплошной коллективизации крестьяне, перед тем как вступить в колхоз, уничтожают (продают или потребляют) семена, предназначенные для весеннего сева, предположительно с целью получить новые от правительства. В телеграмме ситуация названа тревожной^{368}. В некоторых районах зерно стали использовать для производства самогона. Уже в феврале 1928 г. около 16 тыс. сибирских производителей самогона выплачивали крупные штрафы государству^{369}. Несмотря на то что это считалось незаконным, крестьяне продолжали гнать самогон в самый разгар коллективизации. Морис Хиндус поинтересовался причиной такой популярности самогона летом 1930 г.: «В ответ на мой вопрос о том, как они осмеливаются делать самогон при наличии государственного запрета, крестьяне посмеялись и заверили меня, что, пока поля и болота простираются бесконечно, советские власти не могут уследить за всем»^{370}.

Действительно — власти не могли или не хотели видеть всего. Сам термин «разбазаривание» говорит о том, что они не намеревались официально признать факт политического противодействия. Несмотря на все их попытки обвинить в разбазаривании кулака, было ясно, что оно представляло собой общекрестьянское народное сопротивление. Разбазаривание было основной и широко распространенной формой протеста против коллективизации, но оно не закончилось в 1929–1930 гг. В 1931 г. в 7,4% колхозов наблюдались акты разбазаривания, совершенные то ли намеренно, то ли по небрежности, а в 35,1% колхозов были зафиксированы случаи поломок машинного оборудования, опять же, то ли специально, то ли по халатности^{371}. В 1932 г. по деревне прокатилась вторая волна разбазаривания, вызванная голодом, новой кампанией по обобществлению скота и временной оттепелью в политике центральных властей, которая привела к открытию ограниченного числа колхозных рынков^{372}. Однако процесс разбазаривания 1929–1930 гг. имел свою специфику: крестьяне вступали в колхоз, но при этом превращали его в руины. Всенародный масштаб и основательность разбазаривания свидетельствовали о его политическом подтексте и эффекте. Его влияние на дальнейшее развитие коллективного сельского хозяйства как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе оказалось сильнее, чем воздействие любых других актов крестьянского сопротивления за годы сплошной коллективизации. В краткосрочной перспективе разбазаривание привело к тому, что государство столкнулось с опасным и в итоге саморазрушительным ускорением темпов коллективизации и раскулачивания. В долгосрочной — государство справилось с задачей массовой коллективизации и раскулачивания, заплатив за это высокую цену. Массовый забой скота в 1929–1930 гг. резко ускорил развитие коллективного полевого и животноводческого хозяйства и имел тяжкие последствия и для государства, и для крестьян. Однако, несмотря на уплаченную цену, в этом столкновении культур крестьянство выступило как единый класс в защиту своих интересов. Серьезные политические последствия такой сплоченности крестьян и разрушительного характера их сопротивления позволяют сделать вывод, почему государство предпочло охарактеризовать крестьянский луддизм как разгул диких шолоховских мужиков.

«Теперь и середняку нужно быть настороже и вовремя ликвидировать свое хозяйство»

Самораскулачивание — термин, который власть применяла к крестьянам, пытавшимся изменить свой социально-экономический статус, дабы избежать репрессий государства, направленных против кулаков. Чаще всего этот процесс включал в себя разбазаривание и побег из деревни. Использование властями термина «самораскулачивание» отражало садистскую иронию в отношении отчаянного положения целых групп крестьян, чья культура умирала. Государство преподносило самораскулачивание как форму добровольного раскулачивания, в то время как в действительности оно было актом отчаянного сопротивления. Более того, этот термин подразумевал, что речь идет о типичной безрассудной реакции дикого мужика, использующего обман, уловки и разбазаривание. Однако самораскулачивание приняло такие массовые масштабы, что о нем никак нельзя говорить как о диких или спонтанных действиях. Напротив, самораскулачивание было обдуманным экономическим, социальным и политическим ответом крестьян, к которому они прибегли уже в 1927–1928 гг., когда государство впервые стало оказывать давление на кулаков и требовать от крестьян уплаты дани. Крестьянские семьи, столкнувшиеся с непосильными налогами, самораскулачивались с целью либо заплатить налоги на деньги, вырученные от продажи имущества, либо изменить свой социально-экономический и, как следствие, налоговый статус. По мере того как давление государства усиливалось, а экономические репрессии заменялись политическими, крестьянские семьи, заклейменные как кулацкие, стояли перед выбором: подвергнуться государственным репрессиям либо спастись посредством самораскулачивания. Поскольку по сути самораскулачивание зачастую было «самораскрестьяниванием», эти семьи шли на крайние меры сопротивления.

Процесс самораскулачивания развивался стремительными темпами, и его направленность была ясна. Он значительно изменил число хозяйств, обозначавшихся государством как кулацкие. По данным официальной статистики, в РСФСР доля кулацких хозяйств уменьшилась с 3,9% крестьянского населения в 1927 г. до 2,2% в 1929 г.; на Украине — с 3,8% до 1,4%{373}. По мнению Левина, кулаки в период с 1927 по 1929 г. сократили свои посевные площади по меньшей мере на 40%{374}. В РСФСР за эти годы средства производства (сельскохозяйственный инвентарь и машинное оборудование), находившиеся в собственности кулаков, сократились примерно на 30–40%{375}. К концу 1929 — началу 1930 г. в большинстве районов страны кулацкие хозяйства продали от 60 до 70% своего поголовья скота и до 50% машинного оборудования{376}. Доля валовой продукции кулацких хозяйств в зерновых районах снизилась с 10,2% в 1927 г. до 5,8% в 1929 г.{377} Эти опасные тенденции подтверждает и статистика по регионам. Так, на Средней Волге количество кулацких хозяйств уменьшилось с 5,9% в 1927 г. до 4,8% в 1929 г.{378} В Сибири в период между 1927 и 1929 гг. кулацкие хозяйства сократили свои посевные площади на 12,2%. За то же время количество тяглового и крупного рогатого скота в кулацких хозяйствах Сибири сократилось на 24,2% и 27,9% соответственно{379}. Эти статистические данные особенно показательны, если учесть, что все вышеописанные меры были предприняты до проведения кампаний по коллективизации и раскулачиванию зимой 1929–1930 гг. Получившие клеймо кулака крестьяне самораскулачивались в ответ на непосильное налоговое бремя (целью которого де-факто была коллективизация), хлебозаготовки, а также штрафы и другие наказания за неуплату налогов или невыполнение обязательств по хлебозаготовкам.

В результате самораскулачивания к 1929–1930 гг., началу сплошной коллективизации, на селе осталось относительно мало действительно кулацких хозяйств. Этот факт сам по себе говорит о том, что раскулачивание ударило далеко не только по кулакам. Судя по всему, самораскулачивались различные слои крестьян. Самораскулачивание крестьян продолжалось бешеными темпами во время коллективизации, принимая форму самораскрестьянивания. По российским данным, в те годы самораскулачились от 200 до 250 тыс. семей. Другими словами, около миллиона людей изменили свой статус крестьянина, чтобы избежать государственных репрессий. Большинство из них переселилось в города и промышленные центры, навсегда оставив сельское хозяйство^{380}. Помимо четверти миллиона семей, которые самораскулачились, в города переехало бесчисленное количество крестьян, подвергшихся раскулачиванию со стороны государства, но избежавших депортации. В Сибири, согласно данным по 12 округам, в 1929–1930 гг. самораскулачились не менее 4 тыс. хозяйств^{381}. Чаще всего самораскулачивание затрагивало одну или несколько семей, но иногда оно принимало более радикальную форму опустошения практически целой деревни, как, например, в деревне Бугрия в Новосибирском округе в Сибири, где в январе 1930 г. 300 из 400 хозяйств ликвидировали свое имущество и покинули деревню^{382}. Повсюду крестьяне жили в страхе перед раскулачиванием. Слова одного крестьянина из Одесской области, наверное, отражают настроение во всех деревнях: «Сначала считали кулаками тех, кто имел 4–5 лошадей и 5–6 коров, а теперь считают кулаками тех, кто имеет 2 лошадей и 2 коров. Теперь и середняку нужно быть настороже и вовремя ликвидировать свое хозяйство»^{383}.

Различные виды разбазаривания были обычными способами самораскулачивания. Опасаясь, что их причислят к кулакам, крестьяне уничтожали или распродавали свою собственность. Посевные площади сокращали, а сельскохозяйственный инвентарь выставляли на продажу. В Астрахани окружная комиссия по вопросам раскулачивания сообщала, что крестьяне в целях самораскулачивания использовали даже почту, в массовом порядке пересылая наличные деньги и различные товары своим друзьям и родственникам в другие районы страны^{384}. Иногда кулаки пытались продать свои хозяйства целиком, хотя продажа земли считалась незаконной и была прямым нарушением закона о национализации земли. Поэтому обычная уловка состояла в том, чтобы продать (легально) дом и другие строения на земельном участке, что на самом деле означало продажу всего хозяйства. Иногда продажа земли осуществлялась под предлогом долгосрочной сдачи в аренду^{385}. Несмотря на то что в действительности в то время сложно было найти покупателя, в советских юридических журналах можно обнаружить некоторые доказательства того, что в 1920-е гг. количество нелегальных сделок по продаже земли возросло^{386}. В исследовании 633 случаев нелегальной продажи, сдачи в аренду и обмена земли в 1929 г. сообщалось, что 12,5% этих сделок напрямую связаны с попытками ослабить налоговое бремя кулацких хозяйств^{387}. Так, в конце 1929 г. в Ржаксинском районе Тамбовского округа Центрально-Черноземной области несколько кулаков продали свои дома с разрешения райисполкома; одна семья продала дом за 7 500 руб., другая за 4 500, из них 1 000 руб. была изъята исполкомом в качестве «штрафа». В.Б. Инисольском районе Сталинского округа на Нижней Волге райисполком сам выплатил 4 500 руб. одной из кулацких семей за ее дом. По официальным данным, в других районах также были зафиксированы случаи покупки колхозами у кулаков домов и других строений^{388}.[43] Представляется практически невозможным оценить точное число сделок по продаже земли, так как они обычно совершались под видом продажи собственности (домов и т. д.) и в основном являлись нелегальными. Без сомнения, многие крестьяне пытались таким образом покинуть деревню, пока это еще можно было сделать, не разорившись полностью.

Другая форма самораскулачивания, или самораскулачивания «наполовину», — разделение семейного хозяйства. Разделы хозяйства были уловкой, направленной на уменьшение его экономической значимости или, по крайней мере, на сохранение какой-то его части или семьи путем распределения имущества между сыновьями. Случаи таких разделов зарегистрированы уже в 1928–1929 гг. во время проведения налоговых кампаний; многие из них совершались лишь на бумаге, дабы избежать уплаты налогов^{389}. Информацию о разделах очень сложно найти, но можно предположить, что многие семьи пытались произвести их, однако получали отказ со стороны местных властей. Так, в конце января 1930 г. суд Центрально-Черноземной области постановил немедленно прекратить регистрацию крестьянских разделов^{390}. Тем не менее в это время были зарегистрированы случаи разделов в Ленинградской области и на Северном Кавказе^{391}. История раздела семьи Анухиных в какой-то степени показательна в качестве примера использования раздела как уловки. В 1930 г. эта семья была раскулачена и депортирована. Однако до этого ей удалось разделить хозяйство и сохранить его небольшую часть для одного из сыновей и его семьи. На какое-то время сын был спасен от участи родителей, и ему даже удалось к 1931 г. вступить в колхоз, где он получил должность завхоза. Сын никогда не переставал самоотверженно бороться за возвращение своих родных, в результате чего в 1934 г. был обвинен в саботаже и получил 20 лет тюремного заключения^{392}.[44] В начале 1931 г. ОПТУ сообщало, что во многих районах страны продолжается практика фиктивных разделов, когда кулаки разделяют свое хозяйство между родственниками и друзьями «на время»^{393}. К тому времени самым распространенным способом самораскулачивания стал побег — способ, к которому издревле прибегали крестьяне, сталкиваясь с угрозой репрессий. Крестьяне, признанные кулаками, бежали до, во время и после государственной кампании по раскулачиванию. Большинство покинуло деревню в самом ее начале^{394}. Некоторые сбегали после экспроприации имущества, но до того, как их успевали депортировать. В тех же случаях, когда кулаки не подлежали депортации, они бежали, чтобы спастись от разорения из-за непомерных налогов. Самораскулачившиеся, которых насчитывалось около миллиона, обычно сливались с массой крестьян, мигрировавших в города в период первой пятилетки. Только в период сплошной коллективизации около 9,5 млн. крестьян переехали на постоянное жительство в город, большинство из них (83%) составляли молодые трудоспособные мужчины^{395}.[45] На Средней Волге примерно 1/5 (или почти 6 тыс.) кулаков сбежали во время раскулачивания^{396}. В Западной области сообщалось, что кулаки бегут на восток (в Москву, на Урал, в Сибирь), продавая свое имущество, оставляя его друзьям или родственникам либо просто бросая. В Великолукском округе сбежали 50 кулаков, стоявших в списках ОГПУ на раскулачивание^{397}. Согласно данным по 17 округам Сибири, в конце 1929 — начале 1930 г. бежали 3 600 кулацких семей и 4 600 кулаков-одиночек. В одном только Омском округе за январь-март 1930 г. сбежали 1 000 кулаков. По данным по 13 сибирским округам, за первые 3 месяца 1930 г. в города перебрались 4 900 кулаков^{398}. ОГПУ сообщало о постоянном оттоке кулаков из сельской местности на Северном Кавказе, особенно с Кубани^{399}. В отчете Наркомата земледелия в апреле 1930 г. сообщалось, что в Затабольском районе Кустанайского округа Казахстана наблюдается массовое бегство крестьян, причем некоторые деревни покинуло до 40% жителей^{400}. В период с мая 1929 по февраль 1930 г. 127 из 548 крестьянских семей оставили деревню Солоновка Волчихинского района Славгородского округа в Сибири из страха перед государственными репрессиями^{401}. В начале 1930 г. в отчете по Московской области содержались тревожные сообщения об исчезновении глав кулацких хозяйств. По словам автора отчета, члены семей скрывшихся крестьян на расспросы о главе хозяйства отвечали просто и непринужденно: «Куда-то вышел»^{402}.

Эти кулаки из Московской области, как сообщалось, сбежали к родственникам в других деревнях или ушли в отход в поисках работы в городе. В том же отчете отмечалось: «Огромные родственные связи у подмосковных кулаков»^{403}. Уход большинства крестьян из деревни во время коллективизации был не спонтанным и неорганизованным бегством, а, скорее, традиционным отходом^{404}. Уже с 1927 г. в отход начало уходить намного больше кулаков, чем раньше^{405}. Отход стал способом самораскулачивания, с помощью которого крестьяне могли превратить часть своего дохода в наличные деньги и в какой-то степени избавиться от статуса крестьянина. В Воронежской области кулаки деревни Моховатка ушли в отход сразу после того, как узнали о депортации крестьян в соседних деревнях^{406}. Из Иркутского округа в Сибири, по донесениям, кулаки уходили на золотые рудники, где многим из них в итоге пришлось работать принудительно^{407}. В Центрально-Черноземной и Ивановской областях, а также на Северном Кавказе множество крестьян-отходников стало отказываться от своих земельных наделов. ОГПУ докладывало, что такая практика приняла массовый размах в Ивановской области, важном центре эмиграции крестьян, а Варейкис назвал ее массовым феноменом, присущим всей Центрально-Черноземной области^{408}.[46]

Многие крестьяне пытались скрыться как на новом месте в Советском Союзе, так и за его пределами. Кулаки Борисовского района Омского округа на Дальнем Востоке бежали в Казахстан^{409}. Многие антисоветские элементы (по выражению ОГПУ) в начале 1930 г. бежали из Самарского, Ульяновского, Оренбургского, Сызранского и Бугурусланского округов Средней Волги в Сибирь, Среднюю Азию и промышленные центры. Только из Иленского района Оренбургского округа целых 200 кулацких семей ушли, продав свое имущество за гроши. По сообщениям, в этом районе кулаки уговаривали многих середняков уходить с ними, «рисуя перед ними перспективу предстоящей хорошей жизни там, на зеленом клину»^{410}. Крестьяне, оставлявшие родные края, чаще всего направлялись в Сибирь или Среднюю Азию^{411}. Иные стремились покинуть страну. Кулаки из Закавказья пытались пересечь границу с Персией, а татарские крестьяне из Судакского и Карасубазарского районов Крыма подавали петиции Калинину, прося разрешения эмигрировать в Турцию^{412}. Огромное число немецких, чешских и польских крестьян было арестовано за попытки сбежать на Запад, множество добивалось разрешения на эмиграцию^{413}.[47] В других районах крестьяне, которых причислили к кулакам, просто уходили в леса или на холмы, надеясь дождаться там момента, когда можно будет вернуться домой^{414}. Пирогов вспоминал, что один из его раскулаченных соседей, который скрывался от властей, приходил в деревню только по ночам^{415}. В документах с Северного Кавказа также отмечаются случаи, когда кулаки прятались неподалеку от своих деревень и сел^{416}. Без сомнения, в этих случаях жители деревни в той или иной форме договаривались друг с другом о помощи сбежавшим и укрытии их от властей.

Бегство кулаков было лишь одной из форм реакции крестьян на коллективизацию. В это время деревню оставили миллионы крестьян, одни в надежде найти работу в промышленном секторе, другие из страха или в знак протеста. Бегство представляло одну из старейших и простейших и, возможно, самую болезненную форму сопротивления российского крестьянства принудительным методам государственной власти. Миллионы крестьян «голосовали ногами» против коллективизации и режима. В подавляющем большинстве это были молодые мужчины^{417}. Возраст и пол бежавших крестьян не столько «уменьшали вероятность активного сопротивления»^{418}, сколько меняли его природу, заставляя возвращаться к устаревшим, даже архаичным формам протеста, как, например, слухи об Апокалипсисе. Главенствующую роль деревенских женщин во всех формах протеста во время и после коллективизации также можно объяснить бегством молодых крестьян-мужчин. Это бегство являлось скрытым, а то и явным актом сопротивления, принявшим массовые масштабы.

Не все крестьяне, официально признанные кулаками, принимали отчаянное решение навсегда покинуть деревню. Некоторые пытались остаться, скрывая свой статус, или уходили временно. В ряде районов Центрально-Черноземной области кулаки, по донесениям, покупали профсоюзные билеты у крестьянских членов профсоюза по цене до 2 000 руб. Получив билет, они уходили искать работу в соседние округа^{419}. Другие крестьяне пытались достать справки, свидетельствующие о том, что они являются середняками или бедняками. В Гжатском районе Вяземского округа Западной области некоторые сельсоветы выдавали крестьянам поддельные справки^{420}. Такая практика наблюдалась, например, в Березовском районе Хоперского округа на Нижней Волге, где у районной железнодорожной станции были остановлены и арестованы несколько крестьян с фальшивыми документами^{421}. Судя по всему, при наличии необходимых связей и определенной денежной суммы крестьяне могли приобрести документы, по которым они получали новый социально-экономический статус^{422}. Иван Твардовский, брат Александра Твардовского, поэта и впоследствии редактора журнала «Новый мир», происходил из крестьянской семьи, пострадавшей от экспроприации имущества и депортации. Иван не только ухитрился избежать ссылки (причем несколько раз), но и сумел подделать, а позже приобрести фальшивые бумаги и даже настоящий советский паспорт^{423}.

Некоторые, получив клеймо кулака, выбирали более радикальный путь, который можно назвать эмиграцией души. В начале 1990-х гг. журналистка Белла Улановская из Санкт-Петербурга навестила пожилую женщину — бабу Нюшу, — жившую в глухих лесах Центральной России. Баба Нюша и ее семья потеряли землю в 1930-х гг. Ее ответом на тяжелую участь и государственные репрессии стало уединение и уход от всего мирского через отшельничество. «И выпала на мою долю печаль, уйти от людей», — объясняла она^{424}. Баба Нюша многие десятки лет прожила в изоляции, но, несмотря на одиночество, хранила ненависть к советскому государству^{425}. В «Архипелаге ГУЛаг» Александр Солженицын приводил пример такого же отшельнического мужества, как у бабы Нюши. Он писал, что в 1950 г. правительство случайно обнаружило целую деревню старообрядцев, которые спрятались в лесной глуши. Старообрядцы сбежали туда в период коллективизации^{426}. Невозможно точно узнать, сколько крестьян просто исчезло в те годы, ушло «в себя» либо в леса. Однако существовала еще более радикальная форма эмиграции души — самоубийство. Неизвестно, сколько крестьян свели счеты с жизнью в те годы, однако несколько таких случаев зарегистрированы. В одной из деревень Тагильского округа на Урале один крестьянин, перед тем как его должны были раскулачить, убил свою жену и детей а затем сжег себя заживо. Другой кулак из этой же местности утопился в реке^{427}. В Ленинском районе Кимрского округа Московской области середняк покончил с собой, после того как один местный коммунист, с которым он поспорил до этого, заставил деревенских бедняков под угрозой ссылки конфисковать его имущество. Когда его дом начали обыскивать, крестьянин наложил на себя руки^{428}. Мерл Фейнсод писал, что по Западному району прокатилась волна самоубийств среди владельцев зажиточных крестьянских хозяйств^{429}. Самоубийство было самым радикальным и трагичным актом протеста против государства, которое твердо решило уничтожить целые категории крестьян, их культуру и образ жизни.

Самораскулачивание не только нанесло тяжелый удар по отдельным крестьянам и их семьям; оно резко негативно сказалось на экономике государства. Как и разбазаривание, самораскулачивание угрожало существованию новообразованной системы колхозов, зависевшей от получения собственности раскулаченных хозяйств. Акты самораскулачивания также ставили под сомнение власть государства и бросали ей вызов. Как и в случае разбазаривания, реакцией государства на них было применение силовых мер и дальнейшее раскулачивание. Уже к декабрю 1929 г. Н. Анцелович, член комиссии Политбюро по вопросам коллективизации, советовал продумать план по раскулачиванию тех районов, где еще не осуществлена сплошная коллективизация, что шло вразрез с официальным обоснованием раскулачивания, согласно которому оно было естественным следствием сплошной коллективизации. Он говорил: «Нужно учесть, что кулак уже практически реагирует во всех районах на нашу политику разбазариванием инвентаря, имущества, сокращением площади посева»{430}. К середине января 1930 г. в основе работы комиссии под руководством Молотова в немалой степени лежала необходимость централизовать и скоординировать кампанию по раскулачиванию, чтобы предотвратить дальнейший ущерб, наносимый экономике разбазариванием и самораскулачиванием. 1 февраля 1930 г. правительство издало второе постановление о мерах борьбы с разбазариванием и бегством, на этот раз направленное конкретно против кулацких хозяйств{431}. 4 февраля 1930 г. была также выпущена директива, предписывающая Наркомату финансов отдать приказ банкам прекратить любые операции с кулаками, чтобы избежать массового снятия средств со счетов{432}. Во многих районах страны региональные власти приняли решение об ускорении темпов раскулачивания, дабы предотвратить новую волну самораскулачивания. В Гжатском районе Вяземского округа Западной области местные власти пришли к выводу, что самораскулачивание происходит из-за слишком медленных темпов раскулачивания: к тому времени, когда государство приступило к арестам, здесь оставались только 83 из 156 кулаков, которых планировалось раскулачить{433}. На Нижней Волге районные власти утверждали, что постановления центра предусматривают слишком долгий срок для раскулачивания и это позволяет кулакам продавать собственность и сбегать{434}. В конце января 1930 г. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), также призывал к ускорению темпов коллективизации и раскулачивания, ссылаясь на вышеуказанные причины{435}. В указе властей Северного края от 5 февраля 1930 г. о мерах по раскулачиванию особо подчеркивалась необходимость ускоренного проведения кампании во избежание разбазаривания и бегства{436}. По указу Астраханского окружкома партии от 4 февраля 1930 г. районным властям надлежало проводить раскулачивание во всех районах одновременно в минимально возможные сроки, чтобы не допускать самораскулачивания{437}. В Микушкинском районе Бугурусланского округа на Средней Волге депортации начались ровно в 4 утра{438}. Ко второму этапу коллективизации в 1931 г. власти извлекли урок из произошедшего, это ясно из постановления Западного обкома партии о раскулачивании, согласно которому экспроприация имущества и депортация должны были осуществляться по всему региону в один день, дабы не допустить разбазаривания и самораскулачивания, как в прошлом году{439}.

Если разрушения, порожденные самораскулачиванием, вызывали у государства все большую ожесточенность, то для крестьянства они были настоящей катастрофой. Сотни тысяч важнейших хозяйств страны были разорены. Можно только предполагать, с какой болью принималось решение уничтожить свое хозяйство в семье, посвятившей ему всю жизнь и гордившейся своими достижениями. Некоторые из этих семей в конце концов осваивались на новых местах, а их дети и внуки даже добивались процветания в сравнительно более благоприятных городских условиях. Мы никогда не узнаем, сколько людей получили психологические травмы, хотя их судьба все-таки была намного лучше, чем у тех, кого насильно раскулачило государство. Самораскулачивание в каком-то смысле представляло собой процесс культурного саморазрушения или самоуничтожения и с этой точки зрения может рассматриваться как ретроспективная метафора итогов пагубной революции сверху, проведенной государством в деревне.

«У нас кулаков нет»

[39] Региональные власти продолжили выпуск своих собственных директив, запрещающих забой определенных видов скота. См., напр.: Коллективизация сельского хозяйства в Среднем Поволжье (далее — КСП). Куйбышев, 1970. С. 215–218.

[40] Судя по всему, там, где были МТС, наблюдалась большая степень коллективизации; разбазаривание было, скорее, ее следствием.

[41] Некоторые крестьяне продавали свой скот, чтобы расплатиться по долгам перед вступлением в колхоз. См.: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 61. Л. 41, 38.

[42] На Кубани страховые премии за лошадь составляли 30–40 руб., что было в два раза выше рыночной цены (РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 61. Л. 74). То, что крестьяне продолжали использовать эту уловку, ясно из циркуляра Наркомата финансов РСФСР второй половины 1932 г. (СЮ. 1932. №28. С. 21), который запрещал выплату страховки за скот, павший из-за отсутствия ухода или в результате разбазаривания.

[43] Учитывая недостаток зданий и строительных материалов для нужд властей и колхоза, неудивительно, что были случаи покупки ими «кулацких строений».

[44] Возможно, организация фиктивных колхозов была еще одной уловкой, использовавшейся в те годы, чтобы избежать кулацкого клейма. В многочисленных докладах сообщается, что они организовывались на основе родственных связей и в особенности на основе ряда хуторов. См., напр.: КЮ. 1928. № 17. С. 14; 1929. №8. С. 13–14 (о религиозных колхозах); №13. С. 13; Большаков A.M. Коммуна Кудрова. Л., 1930. С. 16; XVII съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М, 1934. С. 217 (о семейных связях в колхозах). О фиктивных колхозах в целом см.: Viola L. The Case of Krasnyi Meliorator or «How the Kulak Grows into Socialism» // Soviet Studies. 1986. Vol.38. No. 4. P. 508–529.

[45] Ш. Фицпатрик пишет, что 12 млн. крестьян в годы первой пятилетки ушли в города (Fitzpatrick S. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994. P. 80).

[46] По всей стране были случаи, когда отходников исключали из профсоюза за отказ вступить в колхоз. Представляется, что эта репрессивная (и незаконная) мера послужила отходникам еще одним поводом для отказа от своих земельных наделов. См.: Там же. Ф. 7446. Оп. 5. Д. 19. Л. 32.

[47] М.М. Литвинов, нарком иностранных дел, получал мешки писем и обращений от иностранных правительств и граждан (особенно немцев) с требованиями к СССР уважать права «иностранных» крестьян. Хотя весьма сомнительно, что гражданство этих крестьян было «иностранным», судя по всему, Литвинов много раз вмешивался, заявляя о необходимости соблюдать нормы международного права и о «чрезвычайно сложном положении» его наркомата в связи с этим. См., напр., его письмо к Сталину от 18 февр. 1930 г. и письмо к Яковлеву от 2 февр. 1930 г.: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 138. Л. 46, 40. См. также: Неизвестная Россия. XX век: В 4 т. М, 1992–1994. Т. 2. С. 324–336.