Воронов наморщил лоб.
— Точно не помню сейчас. Рублей двадцать семь, кажется. По ведомости можно проверить. Неужели Семен Афанасьич сомневается?
— Нет-нет, он ничего! Кстати, почему в ту ночь у вас шея была платком завязана? Болела?
Тот опять шумно вздохнул, отвел глаза в сторону. Следователь внимательно следил за каждым его движением.
— С чего это? Ничего у меня не болело. Зачем мне завязывать?
— Значит, не бинтовали? А где Астахов молоток держит?
Вопрос был неожиданным, и Воронов явно растерялся.
— Какой молоток?
— Обычный, что в инструменте бывает, в комплекте.
— Ну… не знаю. Может, под сиденьем, может…
— Значит, под сиденьем? Так и запишем. Конечно, под сиденьем, все шоферы туда кладут, небрежно сказал Митин.
— А может, в багажнике. Я откуда знаю, я не смотрел. У меня, к примеру, под сиденьем.
— Зачем? У всех в багажнике, а у вас под сиденьем?
— А на всякий случай. — Губы парня искривились. — Мало нашего брата, таксистов, думаете, грабят? Будь здоров! Личного оружия нам не полагается, а молотком как-никак, а обороняться можно. Вот и кладу, чтобы под рукой был.
— А что, это верно! — согласился Митин. — Можно и по голове им ударить.
Глаза у парня сейчас были острыми, внимательными.
— Там уж по чему придется…
— Вы бы, например, ударили?
— А почему бы нет? — недобро усмехнулся тот. — Туго придется, и вы ударите.
— Так… ездили всю ночь, возили пассажиров. Так и запишем… Молоток, возможно, лежал под сиденьем.
— А может, в багажнике. Я говорю, не смотрел, — опять подсказал парень.
— Хорошо, хорошо, я так и пишу.
Рука следователя быстро скользила по бумаге. Минута обостренного внимания у Воронова, видимо, прошла, глаза его опять стали тусклыми и сонными. Должно быть, сказывалась бессонная ночь. Он медленно перевел взгляд на распахнутое окно за железной решеткой. Раскаленный двор тюрьмы, похожий на каменный мешок, дышал зноем.
— У вокзалов дежурили на стоянках? У Курского, Киевского… или у Казанского?
— У Казанского два раза.
— Кого возили?
— Не помню.
Говорит вяло, без всякого выражения. И вид такой, будто не понимает, зачем следователь задает все эти ненужные, лишенные смысла вопросы. Но тот продолжал настаивать. Он знал, когда преступник напускает на себя сонный вид, говорит вяло — это значит, что он начинает понимать, какую сеть плетет следователь и выигрывает время, чтобы найти в ней более широкие ячейки.
— А вы постарайтесь вспомнить. Это очень важно, я вас предупреждаю, — с участливой доверительностью сказал Митин.
Воронов опять наморщил лоб. То ли от духоты, царившей в камере — голые стены ее были выкрашены масляной краской, — то ли от усилия вспомнить, лоб у него покрылся испариной. Он его не вытирал. «Рано же тебя в пот ударило», — подумал следователь.