Год лошади: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А может, одни страны хотели отнять у других хлеб и воду? — спросил Мальчик.

— Целые народы никогда не могут быть грабителями или убийцами! — сурово отрезал Отец. — К тому же — в любой стране была вода и рос хлеб… Убийцами и грабителями могут быть только те, кто отдают приказания об этом!

— И обо всем этом ты узнал из своих книг? — спросил Сын Судьи.

— И еще от своего Отца… Как и ты…

— А отец Петр пишет новую Книгу! — торжествующе выпалил Сын.

— Вот как? — прошептал Отец. — Я не знал…

— И я бы очень хотел попасть в его Книгу… — признался Мальчик.

— Зачем?!

— Чтобы люди, придущие после нас, знали… И оба надолго замолчали, смотря, как весело шевеля хвостиками и залезая копытцами в корыто с пойлом, чавкают поросята…

ЧЁРНЫЙ ПОРОШОК

Мальчику нравилось смотреть, как горит сера. Он насыпал желтых крупинок на щепку, — и крупинки, плавясь, давали голубой, ярко окрашенный огонь… Но однажды, когда в хижине за ткацким станом работала Мать, четко и ритмично постукивая бердом, сильный порыв ветра забил дым очага из трубы обратно в жилище. Он оказался едким и вонючим, у Мальчика набежали на глаза слезы, запершило в горле, и он натужно закашлялся.

Мать рассердилась.

— Что за гадость ты подсыпал в очаг? — недовольно спросила она и сноровисто вытряхнула серу из куртки Сына и его торбы в глубокий короб, где скопилась мельчайшая угольная пыль и куда сметали куриный помет: куры бродили по хижине где хотели и исправно гадили на земляном полу. Позже, весной, пометом удобряли гряды с рассадой… Итак — случайно, из-за импульсивного движения рассерженной Матери сошлись в одном месте, — в строго определенной по трем пространственным осям точке Вселенной, — в навозном коробе, три материальных субстанции, три составных части… Чего?!

В весьма старинном рецепте сказано: «Взять 1 часть „живой“ серы, 2 части древесного (липового или ивового, можно березового) угля и 6 частей селитры… Очень мелко истереть на мраморной доске и смешать…»

О, эта смесь уже давно и слишком хорошо была известна человечеству! Разумеется, все происшедшее было чистейшей случайностью. Почти что чистейшей. В данном случае из необходимых атрибутов стариннейшего рецепта отсутствовала только благородная доска! Мраморная, как вы изволили заметить… Но в бесконечном течении времени любая случайность (а случай — лишь фрагмент, осколок философского понятия «случайность»!) приобретает форму закономерности. Древние говорили: «Ветер обходит весь мир, и всякий раз возвращается на круги своя…»

И если в бесконечности находится место и для Бога, неудивительно, что при бесконечном переборе вариантов можно не раз наткнуться на одно и то же открытие. Для этого, кстати, совершенно не обязательно даже быть очень уж мыслящим существом… Вспомните малосимпатичное и дурнопахнущее гориллоподобное животное, которое, урча от голода и вожделения, первым схватило волосатой лапой крепкий сук, чтобы сбить с высокого дерева аппетитную, зрелую гроздь бананов… Впрочем, не исключено, что и фиников.

Когда — через несколько дней — уже тайком, Сын заглянул в короб и поворошил его в поисках серы, он увидел там некую смесь, — мелкий черный порошок… Судьба, или — рок, или — фатум, внимание!

С черным порошком, таким невинным и мирным на вид, человечество уже было знакомо в своей исторической молодости.

Сначала его изобрели узкоглазые, но хитроумные китайцы то ли в пятом, то ли в восьмом веке, вместе с тончайшим фарфором и изысканными пытками своих врагов, которых они целиком варили, постепенно опуская на прочной веревке в чан с кипящим маслом…

Мудрецы в шелковых халатах и с серебряными колокольчиками на островерхих шапках использовали этот порошок, начиняя им ракеты для праздничных фейерверков… Да, тогда ракеты были всего-навсего пустой забавой! В средневековой Европе, вконец замордованной религиозными распрями, его заново открыл в середине тринадцатого столетия высокоученый монах по имени Бертольд Шварц. Называют даже точную дату: 1250 год. «Шварц» по-немецки означало «черный»: какая ухмылка черного юмора цивилизации!

Вскоре после этого черный бертольдов порошок стал охотно изрыгать пули из дульных раструбов королевских мушкетов и ядра из жерл услужливых во все времена пушек…

А еще через несколько дней старец по имени Петр, а прозвищем Патер-Питер имел повод для пополнения своей Книги.

Сказать правду — никому в Общине не пришло бы в голову тратить драгоценную древесину на изготовление такого сомнительного продукта, как бумага… Люди не слишкомто и нуждались в этом хрупком и недолговечном изделии, — результате вторичной переработки природной целлюлозы: без книг вполне можно было обойтись… Каждое дерево должно было сначала дать втулку или обод, бочонок или лодку, тепло и свет, и в конечном счете — уголь для фильтров. Всякое иное использование считалось кощунственным, если не преступным.

Вот почему ученый старец по имени Петр — что на древнем языке означало «камень», крепкий духом, — писал свою хронику событий на тонковыделанных пластинах из обработанных и выглаженных до белизны телячьих шкурок. Они были грубо обрезаны острым лезвием по краям и скреплены в толстую пачку крепким крученым сыромятным ремешком, продетым через три сквозных отверстия. Пером, выдернутым из гусиного крыла, срезанным наискосок и надвое расщепленным на кончике, старейшина селения при свете жирника неторопливо выписывал на белом пространстве листа черные ровные знаки — буквы, которые почти волшебным способом слагались в связную, исполненную смысла цепочку слов: «…а третьего дня доброго октября-месяца сотворил Сын Судьи именем Илия черный прах. Составил он его из трех слагаемых: древесного угля, птичьего помета и желтой горючей субстанции, свободно горящей синим едким пламенем, именуемой серой. Смешав уголь мелкоистолченный и сухой погадок и присовокупив к ним серу, измельченную видом до песка, в пропорциях, ему ведомых, начинил он этой смесью сосуд некий и вложил в очаг, дабы усилить силу огня. Смесь же не возгорелась, а взорвалась мгновенно, с громким шумом, разметав очаг, учинив большой ущерб жилью и сверх того пожар. Мальчик, Сын Судьи, сильно ранен в голову и руку с обильною потерею крови, однако, без утраты рассудка и помрачения ума…»

Скрипело перо, помаргивал и коптил жирник, бледный язычок огня на тщедушном фитильке слабо освещал чуть сероватую поверхность листа, по которому гусиное перо высеивало черные значки… как семена будущих всходов: «Из праха родишься, в прах обратишься и снова воскреснешь…»

Окончив свой урок, старец Петр, по прозвищу Патер-Питер, тщательно обтер кончик пера чистою мягкой тряпицей, уложил его в пенал и несколько минут спокойно ждал, пока высохнут на пергаментной странице чернила. Те самые, приготовленные им самим из чернильных орешков, собранных с ветвей священного Дуба двухголовым уродцем (или всетаки — уродцами?!) Иваном-да-Марьей…

Потом он аккуратно уложил стопку пергаментных листов в деревянный прямоугольный футляр, защелкнул на нем замочек и поставил летопись на полку… Сотворив вечернюю молитву, чистый духом, он прислушался, задул светильник и вышел из хижины. От полной луны было светло.

За пологим гребнем холма, поросшего темной гривкой молодого ельника, раздалось звонкое призывное ржание. Гнедой жеребенок, вскидывая вбок копытцами, брыкаясь и подпрыгивая, игриво взмахивая коротким хвостом, весело мчался на зов матери. Отец Петр постоял, вдыхая ночной воздух, повторяя вслух последние строки, которые еще словно бы светились в темноте перед его внутренним взором: «…Сделана данная запись на манускрипте мною собственноручно в лето 2542 Года Лошади…».