Возвращение: читать начало книги онлайн

1

Прошло какое-то время, и я научился с иронией рассказывать о том, как пытался восстановить конец одной истории: вернувшись после длительного отсутствия, человек поднимается вверх по лестнице и в дверях видит свою жену, рядом с которой стоит другой мужчина, — и как однажды я сам оказался стоящим в дверях вместе с женщиной, когда ее муж вернулся домой после длительного отсутствия и поднимался вверх по лестнице. Мне обычно задавали вопрос: «Ты не знал, что у нее есть муж?» Я говорил правду: «Я надеялся, что меня она любит сильнее. А она бросилась ему навстречу и обняла его». Тут я обычно делал паузу и продолжал со смехом: «По крайней мере, я теперь знаю конец истории».

История эта пользовалась успехом, особенно у женщин. Им нравятся чувствительные, печальные и, несмотря ни на что, бодро улыбающиеся неудачники.

Однако все это было потом. А в ту субботу я поехал в лес, решив, что пройдусь хорошенько и мне станет полегче, однако заметил, что с каждым шагом, с каждым движением, с каждым вдохом и выдохом мне становится все более тошно. Вечером я попросил своего друга, врача по профессии, выписать мне снотворное и отключил телефон. Я где-то вычитал, что утрату любви переживают примерно столько же времени, сколько длилась сама любовь, и надеялся, что к весне мне станет лучше. Когда от Барбары пришло письмо — конверт был совсем тонкий, я прикинул, что там всего один листок, — то я некоторое время носил его с собой, а потом порвал, не читая, и выбросил.

Я хотел выбросить и папку с материалами, касающимися истории Карла. Я был сыт по горло историями о тех, кто вернулся домой. Одни возвращаются, другие — нет, и что с того? Какая разница, вернулся ли Карл домой или отправился странствовать дальше? Оджи, как и Одиссей, вернулся домой, а Барбара ждала его, как Пенелопа, современная Пенелопа, которая больше не ткет полотно днем, чтобы распустить его ночью, а влюбляется в другого, однако хорошо знает, когда надо решительно разорвать полотно сотканной любви. Только это и имело значение. Однако потом я решил сохранить папку в своем архиве.

Я купил обеденный стол, четыре стула и кожаный диван. Я часто виделся с Максом, иногда — со своими друзьями. Да, весной мне стало лучше, а осенью я переспал с журналисткой, которая пригласила меня к себе домой после приема, организованного моим издательством на Франкфуртской книжной ярмарке. После того как мы переспали, она набросилась на меня с упреками, что она-де этого не хотела, я взял ее силой, зашел с ней в квартиру вопреки ее желанию и что я еще на приеме начал к ней приставать. Я разозлился, говорил что-то в свое оправдание, объяснял, что не так ее понял, однако все же в чем-то я был прав, ведь я слово в слово помнил, как она сама пригласила меня к себе домой на бокал вина. Это была неприятная история, она настолько меня взволновала, что я даже хотел утром спросить одного из своих коллег, не выпил ли я на приеме лишнего. Однако я забыл об этом намерении, а когда через несколько дней журналистка позвонила мне и вновь осыпала упреками, я почувствовал, что мне эта история безразлична.

Той же осенью меня пригласили на работу в другой город в одно издательство. Это предложение было заманчивым, ведь я мог бы уехать из города, в котором жила Барбара, больше не надеяться и не бояться, что столкнусь с ней на улице. А может, она уехала? Уехала вместе с Оджи? Меня подмывало набрать ее номер и проверить, снимет ли она трубку, но я справился с этим искушением.

Издательство сделало все, чтобы удержать меня, а Макс так грустно произнес: «Ну вот, в кино мы больше вместе не пойдем», что мне стало больно. Я остался. Я не хотел начинать жизнь заново, ощущая привкус бегства.

2

Нет, на самом деле все было не так. Хотя мне хотелось, чтобы именно так все и было. Мне хотелось быть ироничным, независимым, отстраненным. Я же повел себя как ребенок.

О сцене, разыгравшейся на лестничной площадке, я рассказывал не в ироническом тоне, а пытался представить все в комическом виде. Это началось, как только я снова решился появиться на людях. Я насмехался над той легкостью, с которой женщины меняют мужчин, и над верой мужчин в то, что женщины способны любить. Всем становилось неловко, слушатели смеялись моему рассказу только из вежливости, а женщины смотрели на меня скорее с недоумением и сожалением, чем с интересом. Я же никак не мог успокоиться и продолжал бередить свою рану. Один из моих друзей в конце вечеринки, когда все разошлись, а мы вдвоем остались за последним бокалом вина, попытался осторожно объяснить, что я выставляю себя в смешном свете. Он заговорил о ренегатах, которые стремятся показать свое превосходство, высмеивая то, чем они прежде жили: атеист — высмеивая веру, коммунист — богатый родительский дом, карьерист — стесненные условия, в которых жил раньше. Я его намеков не понял.

Снотворное помогало. С помощью таблеток и алкоголя я на несколько дней отключался от всех треволнений. Однажды, когда телефон стал звонить не переставая, я выдернул шнур из розетки. Я не открыл дверь, когда Барбара позвонила снизу, не открыл, когда она, войдя в парадное с чьей-то помощью, стояла перед моей дверью, стучала и звала меня. Хоть я и был тогда пьян, я все же потом вспомнил эту ситуацию и, получив от Барбары письмо, не забыл разорвать его в клочья.

И это еще не все. Разве Барбара, уж если я действительно для нее что-то значил, не должна была написать мне еще и еще раз? И уж коли на то пошло, то отчего же она после первого случая бросила все попытки дозвониться, достучаться, докричаться до меня? Она же не могла знать, дома ли я вообще и слышу ли, как она звонит, стучит и зовет. То, что она приходила ко мне и написала письмо, но не пришла еще раз и не написала еще, только доказывало мне, что она любит меня недостаточно сильно. Правда, приди она во второй раз и напиши второе письмо, мне этого было бы мало. Ведь настоящая любовь требует повторить попытку и в третий, и в четвертый раз, требует повторять бесконечно.

Покупка стола, стульев и дивана, встречи с Максом и с моими друзьями, — разумеется, жизнь продолжалась, и через несколько месяцев мне стало много лучше. Самое скверное после той ночи, проведенной с журналисткой, заключалось не в страхе при мысли, что я ее действительно изнасиловал. Я ее не насиловал. Однако она почувствовала, что я, обнимая ее, словно отсутствовал, это-то ее и задело. Между нами не возникло ничего, что сводит двух людей вместе в одной постели, — ни близости и нежности, ни чувства защищенности перед одиночеством или перед призраками прошлого. Я просто отбыл номер, и она пришла в такую ярость, словно я применил грубую силу.

Мне очень хотелось бы знать, не выкинул ли я какую-нибудь штуку еще во время приема. Ведь в ту ночь, проведенную с журналисткой, все было так, будто способность если и не испытывать, то хотя бы изображать сопереживание исчезла, словно съехавший парик или слетевшая маска. Неужели у меня бывают такие провалы и мне надо следить за собой? Но разве мог я спросить об этом кого-нибудь из своих коллег?

Я действительно ни разу не позвонил Барбаре, чтобы узнать, возьмет ли она трубку. Однако я не раз набирал ее номер и, выждав два или три гудка, вешал трубку. Я делал это вовсе не для того, чтобы разбудить или позлить ее, и не для того, чтобы однажды дождаться, что она снимет трубку. Просто я хотел с помощью этих двух или трех гудков оставаться хоть небольшой частицей ее жизни.

3

Не требуется психотерапевта, чтобы знать: не пытайся вытеснить боль. Нельзя с головой окунаться в работу, нельзя спать с журналистками, которых не любишь, нельзя заводить отношения с первой попавшейся женщиной. Печаль и боль надо пережить. Это азы психотерапевтического знания.

Только вот как это сделать? Размышлять? О чем? Сколько мне надо было сидеть взаперти, слушать пластинки и читать книги? Как часто надо было заводить разговор с друзьями о моей боли и печали? Друзья смущенно слушали меня, не желая обидеть и втайне надеясь, что скоро наша дружба вернется в привычное русло. Я уяснил себе, что пережить любовную трагедию — это не значит броситься в объятия другой женщины. Меня ведь и так ни к кому не тянуло.

Однако, по моим наблюдениям, друзья и товарищи по работе, которые после развода или расстройства их отношений с подругой быстро находили себе новую женщину, помоложе, отнюдь не страдали потом из-за прошлой неудачи. Не замечал я также, чтобы те, кто замыкался в своих переживаниях, потом возвращались к жизни с новыми силами. Иногда два варианта поведения — вытеснение и переживание — представлялись мне такими же «разумными», как совет чаще держать младенца на животе или на спине: врачи поочередно рекомендуют родителям то одно, то другое и так же поочередно предают тот или иной вариант анафеме. Я помню эти разговоры с врачом и с медсестрой после рождения Макса.

Когда я пришел в себя и смог вновь приступить к работе, я в самом деле работал больше, чем когда-либо прежде. Это было связано с изменившейся ситуацией: наше издательство присоединило к себе несколько других научных издательств, что привело к реорганизации, а также к увольнению части сотрудников; в конце концов в отделе юридической литературы я остался единственным юристом, и на мне лежала основная ответственность. Работы в отделе было меньше, чем в отделе медицинской и естественно-научной литературы, меньше даже, чем в отделе литературы, посвященной рыболовству, парусному спорту, подводному плаванию и разным другим хобби. Вероятно, руководство издательства, лучше разбиравшееся в других разделах литературы, не обратило бы внимания, если бы я, находясь в своей маленькой нише, вел дела ни шатко ни валко. Однако мне надо было или закрыть начатую серию учебников, или быстро дополнить ее новыми изданиями и раскрутить так, чтобы она заняла свое место на рынке. И с журналом дело обстояло точно так же: либо прекратить его выпуск, либо повысить качество, добиться, чтобы его заметили, достичь успеха. Я вложил в оба проекта слишком много идей и труда, чтобы так вот запросто их забросить.

В первые месяцы, связанные с реорганизацией издательства, у меня не было времени ни на то, чтобы найти себе подругу, ни даже на то, чтобы просто заглядываться на женщин. Я приходил на службу очень рано, домой возвращался поздно, часто бывал в командировках. Даже моя мать сказала, что я много работаю, — нет, не слишком много, это было не в ее духе, она сказала — много. Когда удалось добиться первых успехов, — а несколько учебников моей серии стали бестселлерами, и тираж журнала стал увеличиваться с каждым месяцем, — я заболел стремлением эффективно и успешно справляться с резко возросшей нагрузкой. Дел все прибавлялось; поскольку журнал и новая серия учебников оказались успешными, то и выпускавшиеся прежде справочники и старые учебники надо было обновить по содержанию и оформлению, дабы молодые юристы, которые во время учебы в университете привыкли иметь дело с литературой нашего издательства, и в дальнейшем могли рассчитывать на необходимую справочную литературу. Руководство издательства согласилось нанять в отдел двух студентов.

Я принял Беттину на работу не потому, что она была бархатной красавицей. Я обратил внимание на ее красоту, не вызывающую, не подавляющую, а, скорее, умиротворяющую, когда она уже приступила к работе. Не могу сказать, что меня в ее облике так привлекало и завораживало. Каштановые волосы, карие глаза, слегка приоткрытые губки, своеобразная неторопливость движений — почему все это показалось мне воплощенным свидетельством доброты, приязни и заботливой ласки? Она была доброй, она приняла и окружила меня заботой и лаской, как никакая другая женщина в этой жизни. Иногда у меня было такое чувство, что она позволяет мне делать все, что я хочу, потому что ей все равно, что я делаю. Меня это нисколько не пугало. Почему бы не допустить отношений, основанных на взаимном благожелательном безразличии? Однако я заметил, что сам не хотел, чтобы она меня заласкивала. Мне не хотелось быть ее должником. Я знал цену, которую она за это спросит или будет вправе спросить. Ведь ласкают и балуют не за просто так. В конечном счете платой за ласку и баловство должна стать любовь. Даже если бы я полюбил Беттину, у меня бы не было ощущения, что я смогу отплатить ей за все ласки полной мерой.

4

Мне приходилось слишком много работать, и времени на чтение совсем не оставалось. Однако «Одиссея» постоянно лежала на столике рядом с кроватью. Если я был слишком возбужден и не мог уснуть или если просыпался среди ночи, то несколько строк из знакомой книги помогали лучше всего.

В девятой и десятой песнях Одиссей рассказывает о первой части своих странствий. Из Трои он и его друзья направляются к киконам; они опустошают город, убивают мужчин, насилуют женщин и делят награбленные сокровища. От киконов они направляются к лотофагам, которые услаждают спутников Одиссея плодами лотоса, сладкими как мед, и его товарищи забывают о том, что им надо плыть дальше и вернуться на родину. Когда Одиссей и его спутники попадают к одноглазым циклопам, ненавидящим людей и пожирающим их, им приходится очень туго, зато у Эола, который каждый день устраивал празднества вместе с женой, шестерыми сильными сыновьями и шестью милыми дочерьми, Одиссей и его спутники прогостили целый месяц. А вот лестригоны к Одиссею и его спутникам отнеслись дурно; лестригоны — такие же великаны, как и циклопы, только у них два глаза, и людей они ненавидят и пожирают так же, как и циклопы. Одиссей с несколькими уцелевшими спутниками и на единственном оставшемся корабле прибыл в царство волшебницы Цирцеи, которая обратила его товарищей в свиней и самого Одиссея превратила бы в животное, если бы он, предупрежденный посланником богов, не вышел к ней с обнаженным мечом, и тогда она полюбила его и вернула его спутникам прежний человеческий облик. В своих последующих странствиях, в одиннадцатой и двенадцатой песнях, Одиссей встречается с тенью своей матери и с тенями других великих женщин в царстве мертвых, он встречается с сиренами, которые пытаются завлечь его своим волшебным пением и погубить, сталкивается со Сциллой, зубастым чудовищем о шести головах и с шестью парами лап, и с Харибдой, которая трижды в день втягивает в себя темную морскую воду и трижды в день изрыгает эту воду, а потом он наконец попадает к пышнокудрой, одетой в благоухающие одежды Калипсо, с которой он проводит время в томной неге. Прежде чем Одиссей вернулся к Пенелопе, он встретил на своем пути Навсикаю, скромную дочь царя феаков, и Арету, его мудрую жену.

Если изнасилованная мной журналистка — родом из земли киконов, а ублажающая меня Беттина принадлежит к племени лотофагов, то теперь на очереди была одноглазая женщина-циклоп. Однако мне не хотелось бы встретиться ни с великаншей, у которой один глаз посредине лба, ни со Сциллой, чудовищем со многими головами, зубами, лапами, ни с Харибдой, поглощающей и изрыгающей из себя морские воды. Не было никакой надежды и на то, что я встречу хотя бы одну из шести сестер, у которой было бы шестеро братьев. У моей мамы в библиотечке развлекательной литературы пятидесятых годов была книга «Оптом дешевле». Семья, в которой шестеро сыновей и шесть дочерей, — это газетная сенсация, и если бы в том городе, в котором я жил, существовала такая семья, я бы об этом уже знал. Может быть, мне нужно удовольствоваться не столь многодетной семьей? Может быть, вместо семьи сгодится некоторое сообщество людей? Может быть, мне завести знакомство с певицей, выступающей в смешанном хоре, с музыкантшей из оркестра или с теннисисткой из команды смешанных теннисных пар? А вместо великанши подошла бы кассирша из супермаркета, не такая огромная, как царица лестригонов, которую Гомер сравнивает с вершиной горы, а такая, как дочь этой царицы, которую Гомер называет просто сильной и крепкой. Кассирша высилась над кассой, словно взрослый человек, склонившийся над небольшой игрушкой, а когда она однажды поднялась, чтобы достать из расположенной над нею кассетницы застрявшую пачку сигарет, то ее женские прелести буквально нависли надо мной.

Я остановился на женщине из смешанного хора. В школе я любил петь в хоре, и я подумал, что хор, если мне подойдет время репетиций, будет хорошим противовесом моей работе в издательстве. Я записался в хор Мирной церкви, известный во всем городе не только выступлениями во время богослужения, но и светскими концертами. Если бы в светском хоре общества имени Баха не надо было записываться в очередь, я бы пошел туда. Не богохульство ли пытаться отыскать дочь Эола в церковном хоре? Что-то в моем проекте меня смущало. С другой стороны, он лишь структурно упорядочивал старинную игру в поиски, ухаживания, обретение и расставание, да и певица из церковного хора не шла ни в какое сравнение с монашенкой, этим классическим объектом ухаживаний богохульного искусителя.

Ни в какое сравнение. Став участником хора, я выяснил, что нравы в нем царили более чем светские. Все было так, как в любом другом союзе или обществе: две красавицы, пользовавшиеся всеобщим поклонением, одна — блондинка-сопрано, другая — брюнетка-альт, молодой тенор, которого боготворили пожилые дамы, клика старожилов хора, постоянно апеллировавших к традициям, пожилые басы, всюду сующие свой нос и все критикующие. Я не ухлестывал ни за двумя красавицами, ни за хохотушкой-анестезиологом и язвительной помощницей адвоката и нотариуса, хотя обе мне нравились. Я решил, что Одиссей, будучи гостем в доме Эола, относился ко всем дочерям приветливо и ждал, пока одна из них сама его не захочет.

Ту, которая захотела меня, не захотел я. Она была инструктором в автошколе, принадлежавшей ее отцу, и ею владела страсть к автомобилям, которую я замечал у мужчин и ненавидел. Однако мой проект настолько увлек меня, что, когда она пригласила меня к себе, я без колебаний согласился и лег с ней в постель.