Тюльпаны, колокола, ветряные мельницы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако стоит выйти из многобашенного вокзала, чтобы сразу же понять — Амстердам не имеет в мире подобия ни тем более двойника.

Несколько шагов — и набережная. Вокзал на островке, передо мной пристань прогулочных катеров, слева и справа мостики. На том берегу — красные дома с белыми очертаниями окон, как в пригороде, но узкие и высокие, в три-четыре этажа… Морской ветер треплет флаги на катерах, снежками носятся чайки.

Мост, две минуты ходу — и опять вода, вправленная в траншею, облицованную розовым гранитом. Изобилие каналов и роднит Амстердам с Венецией. Что еще?

Венеция — южанка, черты ее яркие, броские. Родилась она у теплого моря; острова, данные природой, послужили прочным фундаментом для пышных патрицианских дворцов. Венеция не глушит свою красоту, а подчеркивает, с жаром выставляет напоказ, зовет к себе сладкими песнями гондольеров. В Венеции крутых мостиков и узких улочек, недоступных автомашинам, приезжий чувствует себя как бы в особом мире, далеком от нашего века. Венеция служит туристам, но одета знатной госпожой, ослепляет чужеземца своим нарядом. И он в праздничной толпе, бурлящей днем и ночью, отрывается от реальности. Ему легко поверить, что на Большом канале и сегодня живет и царствует дож, что по мосту Вздохов ведут осужденных, что под куполом фантастического храма святого Марка воины складывают добытые на востоке трофеи.

Если из Венеции — города вельможных палаццо, шедевров кисти и резца — перенестись в Амстердам, то первым ощущением будет, наверно, покой, отдых для глаз.

Невысокие здания, скромные, узкие фасады, единственное украшение которых — опрятность и чистота. Белые ободки оконных проемов кажутся накрахмаленными. Невозмутимая вода канала — серая под северным небом. Немыслимо вообразить здесь гондолу с фигурным, капризно изогнутым носом…

Уличный гомон то ли тонет в каналах, то ли уносится в небо вместе с чайками — так неожиданна, непонятна тишина в Амстердаме, почти сельская. Толпа молчаливая, сдержанная, едва слышный рокот катеров. Неяркие вывески. Ничего показного. Амстердам не ошеломляет, не сулит иллюзий. За мостиком, за поворотом улицы — те же окна без занавесок, простодушно приглашающие заглянуть внутрь. И другая набережная, такая же, с вонботами, причаленными к гранитной стенке. И опять облачко чаек — посланцев моря, лежащего рядом.

Амстердам не старается вам угодить — он по-простому открывает приезжему свой повседневный быт. На главной улице Дамрак, что значит выступ дамбы, передвижной ресторатор за прилавком, под застиранным холстом, потчует селедкой — главной национальной едой. Плати, бери порцию и, как все, суй кусок, надетый на палочку, в общую тарелку с мелко накрошенным луком. Повози там, прежде чем отправить в рот. Или попроси целую рыбку и, по примеру коренного амстердамца, возьми ее за хвост, опусти к себе в рот и сними зубами все мясо с хребта. Не стесняйся!

Немного дальше, на той же главной улице, играет шарманка — гигантская, невиданная шарманка, величиной с автобус. Один красный от натуги молодец крутит рукоятку, исторгает несложную музыку, еще популярную в Голландии, а его напарник, шаркая по тротуару стоптанными башмаками, протягивает прохожим банку из-под консервов, повелительно звякая монетами.

Невдалеке я увидел двух мужчин. Они степенно расхаживали взад и вперед у подъезда заокеанской фирмы. И они молчали — в этой стране не любят лишних слов. А слова самые нужные они несли на себе, на квадратах фанеры, закрывших спину и грудь: «Долой американских захватчиков!»

Короткая Дамрак вывела на центральную площадь Дам, то есть Плотина. Место притяжения здесь — универсальный магазин «Бейенкорв» — «Пчелиный улей». Отделка внутри скромная, рекламы так же мало, как и на улице, — лицо Амстердама вообще не отягощено косметикой. И девушки-продавщицы предпочитают естественные краски, пышут деревенским румянцем. В свободные минуты они, будто на сельской улице, сбиваются табунком, шепчутся, хохочут, даже шлепают друг друга, разыгравшись. Не любо — не смотри, приезжий! Здесь перед тобой не ходят по струнке, здесь нет такого вышколенного обслуживания, к которому ты, быть может, привык в Брюсселе или в Париже.

На площадь выходит темный, грузный фасад дворца — единственного в городе. И этот не имел бы столь высокого титула, остался бы ратушей, если бы не Наполеон, посадивший здесь на престол своего брата. Тогда-то Голландия и получила короля. До того она была республикой.

Гид, показывающий дворец туристам, не преминет сообщить, что здание покоится на сваях, числом тринадцать тысяч шестьсот пятьдесят девять. Впрочем, на сваях — весь Амстердам. Грунтовые воды обильно омывают их, предохраняют от порчи. Когда, в связи с работами на Зюйдерзее, подпочвенная влага хлынула на осушенные места и уровень ее понизился, в Амстердаме поднялась паника. Сваи будут гнить! К ним просочится воздух! Пришлось инженерам поломать голову. Редкий случай, когда воды в Голландии оказалось мало…

Кто бывал в Венеции, тот унес в душе тревогу за этот город, выдвинувшийся на своих островах в грозное море. Оно захлестывает его все чаще… Здесь же люди не испытывают страха перед стихией, хотя Амстердам вырос на суше, которую добыл сам. Напор воды отброшен окончательно. В названиях улиц то и дело звучит: «плотина», «шлюз», «вал», «канава». Деловитые термины гидротехники — однако сколько в них победного смысла!

На плане Венеции — архипелаг, на плане Амстердама — рисунок, похожий на срез древесного ствола. Превращая низину, заливаемую солеными волнами, в польдеры, город наращивал кольца валов и каналов. По ним тоже можно отсчитывать возраст: чем дальше от площади Дам, исконной сердцевины города, тем застройка моложе.

Город, осажденный стихией, мало заботился о своей внешности. Расчетливые Генеральные Штаты — так именовалась торговая республика — не возводили величавых чертогов. Дома самых богатых купцов на Херенграхт — набережной Господ — не выделяются в ряду других старинных построек. Откровенная незатейливость крестьянской фермы, только надстроенной, увеличенной в вышину! Большие города соседей — Антверпен, Кельн — как бы увенчаны грандиозными соборами. У Амстердама нет ни одного, который был бы им под стать. На редкость мало здесь достопримечательностей, обстреливаемых фотоаппаратами туристов.

Гуляя по набережным, не сразу заметишь Башню Слез, стиснутую домами, заслоненную ими от моря. Уже трудно представить себе матросских жен и невест, когда-то поднимавшихся наверх, чтобы махнуть платком уходящему паруснику.

Я миновал башню, дошел до конца канала, до реки Эй, расширяющейся в устье. Открылась панорама порта, шеренги судов, крыши пакгаузов, многоэтажный белый лайнер — будто франт, случайно очутившийся среди просоленных, обшарпанных работяг. За ними, на том берегу, вытянулись корпуса северной, промышленной, части города, плоские и однообразные, как всюду в мире. Мне захотелось обратно, в неповторимое, на уютный «грахт».

Что же пленило меня в Амстердаме — какое здание, какой уголок? Нет, ничего в отдельности, все вместе, трогательная естественность этого города, который никогда не старался быть красивым. Фантазия не участвовала в прокладке каналов — их расположение продиктовано суровым расчетом, стратегией битвы с морем. Нет на набережных ни гранитных парапетов, ни чугунных решеток, — они мешали бы причаливать к дому, сгружать товары. Оттого кажется, что укрощенная вода льнет к людям, доверчиво открытая.

Но мне слышится голос Герарда:

— А сколько машин ухнуло в каналы! Скатываются чуть ли не каждый день…

Да, машин в городе — буквально через край! Набережные узки, автомобили, ожидающие хозяев, прижаты к воде, чуть ли не нависают над ней кузовами. Герарду уже невмоготу каждое утро искать стоянку — он оставляет свой «фиат» у пригородного вокзальчика, едет в центр на электричке и на службу приходит пешком.

— Нас здорово выручил бы хороший, дешевый общественный транспорт, — утверждает он. — Так на это нет капиталов. Выпускать автомобили, видите ли, выгоднее.

Достаточно побродить часок по каналам, чтобы наткнуться на спасателей с лебедками. При мне вытаскивали из воды велосипед. А что с седоком?

— Выплыл, — сказали мне.

Кое-где над водой — раскидистые деревья. Кажется, передо мной затененная заводь в старинном парке. Я не устаю разматывать лабиринт амстердамских каналов, меня поддерживает ожидание нового, ободряющее путешественника.

Скоро обед, встреча с Якобом — ветераном Сопротивления. Адрес у меня записан: канал, и вместо номера два слова:

Наси и бами