— Там на двери щеколда. Я не мог выйти, пока кто-то не пришел и не открыл дверь снаружи.
— О, — засмеялась Имогена, — бедный Билли.
Казалось, что он как никогда соответствует этому эпитету.
Глава 8
А на следующий день я пыхтел вместе с поездом на Мидлендс, и, сидя напротив одного из тех неизбежных духовных пастырей, читающих «Таймс» (который оставляет за собой место напротив пассажира в любом пустом купе первого класса и который, как все мы знаем, вполне возможно, и есть сам Бог), наблюдал печальную, убогую историйку, раскручивающуюся на телеграфных проводах. Больше мне нечем было занять мысли после тряского ланча, поскольку я устыдился читать купленные мною низкопробные журнальчики в присутствии духовного лица, читающего «Таймс».
Накануне я отверг Уинтерботтома и Имогену, или был отвергнут ими после золотистого цыпленка и блинчиков — сытые, хмельные от пива и портера, они по всем признакам (поглаживание ножки под столом, многозначительные рукопожатия, бесстыжие взгляды, губы в бессмысленной улыбке) желали теперь только одного — вместе отправиться в койку. Я же, кормилец, меценат, раздающий чеки, удалился как мрачный Пандар, протянув Имогене пару фунтов на первый случай, прежде чем утром откроются банки. Они ничего больше не рассказали об истории своей любви, кроме того, что плавало на поверхности, но я и сам все видел предельно ясно. Элис втянула Уинтерботтома в игру без всякого труда, сразу почуяв в Имогене свойства, пред которыми он не устоит, поскольку прежде она сама сразила его теми же свойствами. Но ей следовало учитывать, что Уинтерботтом предпочитал сонаты секстетам и что в любом случае, секстет — слишком большой ансамбль для исполнения этой беспечной музычки выходных. Так что вскоре сонату стали играть в одной комнате, а квартет — в другой. А потом в один прекрасный день исполнители сонаты решили, что играют вполне прилично, чтобы считаться профессионалами, сложили ноты и один переносной инструмент в футляр и отправились в большой мир. Так и должно было случиться.
Поезд протащился через предполуденное время к подлинному полудню закрытых пабов и станционных баров. Священник напротив, огромный мужчина лет шестидесяти, вдруг довольно громко засмеялся чему-то в «Таймс», чему-то настолько хорошему, что читать дальше в этих сующих во все свой длинный нос колонках явно было бы уже скучно, так что он отложил зашуршавшую, словно юбка, газету на сидение рядом. Я слабо ему улыбнулся, ерзая на припрятанных журналах. Он чуть кивнул и, до того читавший невооруженным глазом, надел очки и зевнул, уставившись на пейзаж за окном. Три внезапно возникших «о», подобных трем сферам на вывеске ломбарда — очки и открытый рот, — напомнили мне о Селвине, и я заговорил. Я спросил его:
— А каков, сэр, ваш взгляд на мораль в современном мире?
Вроде бы это честная постановка профессионального вопроса. Служитель божий сначала взглянул подозрительно, потом — снисходительно и сказал, обращаясь к полу и кончику моей сигареты.
— Мой взгляд на мораль — это ортодоксальный христианский взгляд. Вы говорите: «в мире». Но ведь нет морали вне мира? И добавляете: «современный». Но разве добро и зло меняются со временем?
В голосе его звучали пугающе-изысканные нотки, характерные для жителей юго-западных графств.
— Бессмысленный вопрос, — продолжал он, откашлялся с глубоким довольством, улыбнувшись проплывающим мимо серым акрам, словно те были его собственностью, и повернулся ко мне с дополнением: — если мне позволено это сказать.
— Конечно, конечно, — сказал я. — В конце концов это же ваша работа — порицать и назидать.
И сразу безо всякого стыда я обрел способность извлечь из-под задницы один из моих недостойных журналов, купленных в киоске. На обложке красовалась девушка в чулочках на поясе и черном нижнем белье, она стояла на коленях, глупо улыбаясь небесам и предлагая им же груди, жертву приемлемую. Я начал читать статью о выкидных ножах. Служитель божий кашлянул, наклонился ко мне и сказал:
— Касательно морали. Вы наверное ожидали, — в терпеливом доброжелательном внимании я поднял глаза от выкидных ножей, — ожидали, что я скажу, что наше время аморально как никогда, потому что, конечно, людей в мире стало больше, чем когда-либо. Но я так не скажу. Конечно, зла совершается больше, но зло — понятие не арифметическое, в конце концов. Это явление духовное и не подлежит измерениям.
— Значит, — откликнулся я, — зла сейчас не больше, чем когда Каин и Авель были молодыми здоровяками?
— Нет. Ну, в известном смысле — нет. Просто это должно быть осознанно. Должно обрасти плотью. Со временем.
— Должно, почему должно?
— Мой дорогой сэр… — Он наклонился еще ближе.
Скоро мы оказались средь жаркого теологического диспута, в котором он цитировал мне Аквината, и Августина, и Оригена, а в придачу Пьера Абеляра и Юлиану Норвичскую, и «Облако неведения»[55]. Он разбирался во всем этом, ей-богу, но и это не помогло втиснуть Уинтерботтома и Имогену в моральный пейзаж. Я отчетливо видел, по мере того как поезд притормаживал на моей станции, что если они и грешили, то только против постоянства. Почему тогда я должен чувствовать себя таким праведно оскорбленным? Священник, ехавший дальше к северу, просто попрощался вежливым «Доброго вам дня», снова погружаясь в шуршащую, как юбка, «Таймс», пока я выходил со своими сумками и журналами. Когда поезд тронулся, я уже знал, что священник этот исчезнет в небесном эфире — медленно, но верно, провалившись в какую-то временную или пространственную дыру, чтобы потом снова оказаться лицом к лицу с каким-нибудь пассажиром в прежде совершенно пустом купе первого класса.
Один из моих саквояжей был отнят у меня крепкой рукой, и я услышал голос:
— Мистер Денхэм, наконец-то вы здесь. Я встречал все поезда сегодня, и вот, наконец, вознагражден.
Это был мистер Радж из Коломбо — белоснежный набор зубов на фоне молочного шоколада, обведенного синей каемкой от холода.
— Нет, — сказал он, — не то чтобы я зря терял время. Я задавал многим ожидающим поезда путешественникам вопросы касательно межрасовых отношений и сделал обширные записи их ответов.
— О, — сказал я, — я думал, мы договорились…
— Да-да, — сказал мистер Радж, одетый на этот раз в шикарное теплое пальто коричного, как мне показалось, цвета, — вечером. Я вспомнил. Я уже провел рекогносцировку заведения, упомянутого вами у гостиничного лифта в Лондоне, и даже отрекомендовался вашим другом хозяину трактира и его супруге, и более того — был радушно ими принят. Я также навестил этого почтенного старца, вашего отца, который сначала решил, что я хочу продать ему ковер. Мистер Радж просветил его по сему случаю и порекомендовал отличные лекарства от кашля, который, боюсь, весьма докучает ему. Как видите, молодой господин Денхэм, я не прохлаждался тут попусту.
Я пронзил его надменным взглядом старого колониального торговца, но он использовал это «молодой господин» достаточно осознанно, чтобы принять мой взгляд без обид. И вот я стоял на холодной платформе у пыхтящего поезда, держа одну сумку и журналы, пока мистер Радж улыбался и улыбался, осторожно помахивая другой сумкой, я стоял — и просто не знал, что делать. Привокзальный бар уже закрылся, зимний полдень зиял железной пастью, и вот Вам мистер Радж, привратник у любой двери, которую я пожелал бы открыть.
— Ладно, — сказал я. — Пошли выпьем в «Гиппогрифе».
— Я всецело в вашем распоряжении, мистер Денхэм. Позвольте мне понести и другую сумку, сэр, или, по крайней мере, эту охапку материалов для чтения.
Он чувствовал себя со мной достаточно свободно, чтобы пародировать туземного носильщика из давних времен. Поезд уже был готов к движению на север, и пар клубился подобно спецэффектам в постановке «Фауста», поршни работали, разгоняясь для финальных фрикций. Мы прошли мимо начальника станции, и телеграфа, и ресторана, и мимо кальварий, поднялись по ступенькам на мост, перешли его, направляясь к улепленным рекламой стенам, и добрались до такси, которое мистер Радж приветствовал взмахом тонкой руки и зубастой улыбкой.
[55] Мистический трактат, написанный на среднеанглийском языке неизвестным монахом во второй половине XIV в.