Паук ждал, что я заплачу. Но я не доставил ему такого удовольствия. И он, выдержав паузу, сказал:
— Тогда я думаю, что пропущу тебя, если ты действительно это знаешь.
Я посмотрел на него.
Он кивком ответил на мой немой вопрос.
— Ты еще кое-кого должен увидеть. Здесь, в Браннинге.
Он встал. В одной руке у него оказался небольшой мешочек. Он потряс им, и внутри зазвенели монеты. Паук кинул мешочек мне, и я поймал его.
— Кого?
— Голубку.
— Ту, которая нарисована на плакате? Но кто...
— Кто такая Голубка? Голубка — это Елена из Трои, Стар Антим, Марио Монтез, Джин Харлоу, — он остановился.
— И ты? Иуда и Минос, и Пат Гаррет? Кто ты для нее?
Паук фыркнул от смеха.
— Если Голубка — Джин Харлоу, то я Поль Берн.
— Но почему?
— Ступай, Чудик. Иди.
— Иду, — пролепетал я, — иду, — я был смущен. Тем же, чем и вы. Но не совсем. Я продолжал внимательно смотреть на Паука. Неожиданно он швырнул череп. Череп полетел ко мне, на мгновение задержался в воздухе, упал на пол и разлетелся. Паук засмеялся. Смех был дружественным, без шуршанья рыбьей чешуи и мушиных крыльев, затмевающего смех Кида, без злой насмешки.
Но этот смех испугал меня до смерти. Я выскочил за дверь. Осколки черепа хрустели под ногами. Дверь тут же захлопнулась за мной. А в глаза ударил солнечный свет.
Глава 12
«Жемчужина» поразила меня. Миллион людей — это слишком много для вылезшего из трущоб. Но горожане все-таки более централизованы.
В этот бурный вечер в конце улицы я увидел эмблему «Жемчужины». Я заглянул в кошелек. Пауку все же нужно было дать мне денег побольше.
Черные двери плавились в темно-красных лучах заходящего солнца. Я пошел вверх по ступеням лестницы, освещенной оранжевыми огнями. В воздухе витали ароматы. Было шумно. Я крепко сжимал мачете. Посетители совершенно истоптали ворс ковра своими бесчисленными ногами. На левой стене кто-то изобразил натюрморт: фрукты, перья, всякая посуда на фоне мятой кожи.
Голоса, да. Но там, где звук становиться музыкой, там была тишина.
— Ло? — спросила собака, сидевшая наверху лестницы.
Я был сбит с толку.
— Ло Чудик, — ответил я и улыбнулся собаке. Но ее морда осталась холодной.
И на балконе, где веселилась Ее компания, встала Она, наклонилась и спросила:
— Кто ты? — и ее слова рассыпались смехом.
Она была прекрасна. На ней было серебристое платье с глубоким вырезом, из которого выглядывали маленькие прелестные грудки. Ее рот, казалось, был создан для того, чтобы смеяться. Волосы, густые и блестящие, как у Маленького Джона. Оказалось, что она обращается ко мне:
— Да-да. Ты, глупенький. Кто ты?
Я забыл, что когда к вам обращаются, нужно отвечать. Если бы к вам обратилась такая красавица, вы тоже не сразу бы ответили.