— Я убежден, что они станут такими же командирами, как я: они не хуже меня, и я не лучше их. Лишь бы король соблаговолил подписать мне и моим друзьям полномочия, чтобы доказать крестьянам, что мы действуем от его имени; все остальное я беру на себя.
— Что и говорить, я человек не щепетильный, но все же назвать моими уполномоченными двух таких головорезов… Дайте мне минут десять на размышления, аббат.
— Десять, двадцать, тридцать, — сколько угодно, государь, — я ничего не страшусь. Дело слишком заманчивое, чтобы вы отказались от него, ваше величество, а его преосвященство слишком предан интересам короны, чтобы высказаться против него.
— Хорошо, аббат. Оставьте же на минуту меня и его преосвященство наедине. Мы обсудим ваше предложение.
— Я подожду в приемной, государь, и почитаю молитвенник. Ваше величество вызовет меня, когда будет принято решение.
— Ступайте, аббат, ступайте. Пронио, поклонившись, вышел. Король и кардинал переглянулись.
— Итак, что скажете, преосвященнейший? — спросил король.
— Скажу, что перед нами настоящий мужчина, а они редки.
— Но согласитесь, что это довольно странный святой Бернар и не ему проповедовать крестовый поход.
— Что ж, государь, быть может, он преуспеет даже больше, чем настоящий святой.
— Вы, значит, считаете, что мне следует согласиться с его предложением?
— Я не вижу в нем ничего дурного, принимая во внимание, в каком положении мы оказались.
— Однако подумайте: быть внуком Людовика Четырнадцатого, именоваться Фердинандом Бурбонским — и вдруг подписаться под полномочиями, предоставленными атаману разбойничьей шайки, который пьет кровь как чистую воду! Я ведь знаю этого Гаэтано Маммоне — хотя только по слухам.
— Мне такая брезгливость понятна, ваше величество. А вы подпишете только полномочия аббата и поручите ему подписать полномочия двух остальных.
— Вы чудесный человек, кардинал, с вами никогда не попадешь впросак. Позвать аббата?
— Нет, государь. Пусть почитает молитвенник, а мы пока решим несколько небольших вопросов, столь же неотложных, как и его дело.
— Вы правы.
— Вчера вы, ваше величество, изволили поинтересоваться, каково мое мнение насчет подделки известного вам письма.
— Помню отлично. И вы попросили дать вам время — одну ночь — чтобы обдумать эту загадку. Обдумали, преосвященнейший?
— Только этим и был занят, государь.
— И что же?
— Есть обстоятельство, которое ваше величество не станет отрицать, а именно, что королева удостаивает меня своей ненависти.
— Королева относится так ко всем, кто мне предан и верен, любезный мой кардинал. Если бы мы с вами, к несчастью, поссорились, она стала бы боготворить вас.
— А потому, будучи, как мне кажется, и без того достаточно ненавидим королевой, я не хотел бы, государь, вызывать в ней еще большей ненависти, если это возможно.
— К чему вы говорите мне это?
— В связи с письмом его величества австрийского императора.
— Что же вы подозреваете?
— Я ничего не подозреваю, но вот как развертывались события.
— Говорите, — сказал Фердинанд, облокотившись на ручки кресла, чтобы удобнее было слушать.
— В котором часу вы, ваше величество, выехали в Неаполь в сопровождении Андрея Беккера в тот день, когда молодой человек имел честь обедать у вас?