И стало тело мальчика неуязвимым — все, кроме пятки, за которую держала его мать; потому обратилась она к оракулу.
Оракул ответил ей, что сын ее заслужит бессмертную славу при осаде одного большого города, но в минуты высшего торжества его настигнет смерть.
Тогда мать отвела сына ко двору царя острова Скироса, одела девочкой и под именем Пирры ввела в круг царских дочерей. Ребенок достиг пятнадцати лет, так и не сознавая, что он мужчина…
Когда албанка дошла до этого места своего рассказа, молодой офицер прервал ее:
— История твоя мне знакома, Нанно. Ты удостаиваешь меня великой чести, уподобляя Ахиллу, а Луизу сравниваешь с Деидамией. Но будь покойна, тебе не понадобится, как Улиссу, показать мне меч, чтобы напомнить, что я мужчина. Сейчас идет война, не так ли? — продолжал молодой офицер, и глаза его вспыхнули. — Пушки палят в честь какой-то победы неаполитанцев над французами. А где идет сражение?
— Колокольный перезвон и артиллерийский салют возвещают о том, что король Фердинанд вошел в Рим и там началась резня, — ответила Нанно.
— Благодарю, — сказал Сальвато, взяв ее за руку, — но с какой целью ты, калабрийка, ты, подданная короля Фердинанда, пришла ко мне, чтобы сообщить эту новость?
Нанно выпрямилась во весь свой высокий рост.
— Я не калабрийка, — возразила она, — я дочь Албании, а албанцы бежали со своей родины, чтобы не быть ничьими подданными; они слушаются и впредь будут слушаться лишь потомков великого Скандербега. Всякий народ, поднимающий бунт во имя свободы, — брат албанцев, и Нанно молится Панагии за французов, несущих с собою свободу.
— Хорошо, — сказал Сальвато; он уже принял решение и обратился к Микеле и Нине, молча наблюдавшим эту сцену: — Скажите, Луизе были известны эти новости, когда я спросил ее, что означают колокольный звон и пальба?
— Нет, — ответила Джованнина.
— Это уж потом я ей все растолковал, — вставил Микеле.
— А что она сейчас делает? — спросил молодой человек. — Почему ее здесь нет?
— Из-за всех этих событий кавалер возвратился домой раньше обычного, — объяснил Микеле, — и сестрица, вероятно, не может от него отойти.
— Тем лучше, — сказал Сальвато, — мы успеем все подготовить.
— Боже! Господин Сальвато, неужели вы хотите нас покинуть? — воскликнула служанка.
— Вечером уеду, Нина.
— А как же ваша рана?
— Разве Нанно не сказала тебе, что рана зажила?
— Но врач говорит, что нужно подождать еще дней десять.
— Врач сказал это вчера, но не повторил бы сегодня. Потом он обратился к молодому лаццароне:
— Микеле, друг мой, ты ведь не откажешься услужить мне, не правда ли?
— Ах, господин Сальвато, вы же знаете, как я дорожу всем, что дорого Луизе!
Джованнина вздрогнула.
— А ты думаешь, я ей дорог, милый мой? — с живостью спросил Сальвато, забыв свою обычную сдержанность.
— А вот спросите у Джованнины! — ответил лаццароне. Сальвато обернулся к девушке, но она не дала ему времени задать вопрос.
— Секреты моей госпожи не мои секреты, — сказала она, сильно побледнев. — Да вот и хозяйка меня зовет.
Действительно, в коридоре раздался голос Луизы.
Нина бросилась к двери и вышла.
Сальвато проводил ее взглядом, в котором, кроме удивления, проскользнула некоторая тревога. Потом, не имея времени, чтобы сосредоточиться на подозрениях, мелькнувших в его уме, он обратился к молодому парню: