Королева догадалась, куда ее ведет Актон.
— С моими детьми ничего не случилось? — встревожилась она.
— Нет, государыня, не волнуйтесь, если нам и придется произвести опыт, мы сделаем это, во всяком случае, in anima vili 65.
Актон отворил дверь; королева вошла и быстрым взглядом окинула комнату. На кровати без чувств лежал человек. Королева приблизилась к нему скорее с любопытством, чем с испугом.
— Феррари! — промолвила она.
Потом в изумлении повернулась к Актону.
— Он умер? — произнесла она таким тоном, словно хотела спросить: «Вы его убили?»
— Нет, государыня, — ответил министр, — он всего лишь в обмороке. Королева посмотрела на него; взгляд ее требовал объяснения.
— Нет, государыня, — повторил Актон. — Право же, это самое обыкновенное дело. Я послал, как мы условились, своего секретаря к начальнику почтовой конторы в Капуа: он должен был передать Феррари, когда тот будет проезжать, что король ждет его в Казерте. Поручение было исполнено, и Феррари только успел переменить лошадь. Но, въехав в главные ворота замка, он повернул слишком круто — ему помешали кареты наших гостей. Конь упал, все его четыре ноги подкосились, а всадник ударился головой об столб. Его подняли без чувств, а я велел перенести его сюда и сказал, что посылать за лекарем не к чему, я буду лечить его сам.
Королева, поняв мысль Актона, сказала:
— Но в таком случае уже нет надобности пытаться подкупить его, чтобы он молчал. Можно не опасаться, что он проговорится. Лишь бы он не приходил в себя достаточно долго, чтобы мы успели вскрыть письмо, прочесть и снова запечатать. Ничего другого нам и не требуется. Но, — сами понимаете, Актон, — надо, чтобы он не очнулся, пока мы не закончим это дело.
— Я предусмотрел это еще до прибытия вашего величества, ибо думаю точно так же, как вы.
— И что же вы предприняли?
— Я дал несчастному двадцать капель лауданума Сиденхема.
— Двадцать капель, — повторила королева. — А достаточно ли это для человека, привычного к вину и крепким настойкам, как, вероятно, привычен к ним этот курьер?
— Пожалуй, вы правы, государыня; можно дать ему еще. Накапав в ложку десять капель желтоватой жидкости,
Актон влил их в рот больного.
— И вы уверены, что благодаря этому снотворному он долго не очнется? — спросила королева.
— Во всяком случае, не придет в себя настолько, чтобы понимать, что делается вокруг.
— Но я не вижу его сумки, — заметила королева.
— Король вполне доверяет ему и поэтому не прибегает к обычным мерам предосторожности. А когда речь идет о простой депеше, курьер прячет ее в кожаный карман своей куртки и в нем же привозит ответ.
— Так посмотрим, — ничуть не колеблясь, сказала королева.
Генерал распахнул куртку, порылся в кожаном кармане и извлек оттуда конверт, запечатанный личной печатью австрийского императора, а именно, как и предвидел Актон, печатью с головой Марка Аврелия.
— Прекрасно! — заметил генерал.
Королева хотела взять письмо, чтобы распечатать его.
— Нет, нет, не так! — возразил Актон.
Он подержал конверт над свечкой, сургуч мало-помалу размяк, и один из углов конверта приподнялся. Королева провела рукою по лбу.
— Что же мы сейчас прочитаем? — промолвила она. Актон вынул письмо из конверта и, склонившись, подал королеве.
Королева развернула бумагу и прочла вслух:
«Замок Шёнбрунн, 28 сентября 1798 года.
[65] На животном (лат.)