— А как же? Ведь она предсказала, что красивому молодому человеку, спускавшемуся с Позиллипо, грозит великая опасность: его выслеживают шесть человек, и для тебя было бы великим счастьем, если бы эти шестеро убили его, так как тебе предстоит его полюбить, а эта любовь станет причиною твоей смерти.
— Микеле! Микеле! — вскричала Луиза, отодвигая свое кресло от кровати, в то время как побледневшая Джованнина спрятала лицо за красную оконную штору.
Раненый внимательно посмотрел на Микеле и Луизу.
— Как? — спросил он. — Вам предсказали, что я окажусь причиною вашей гибели?
— Совершенно точно! — подтвердил Микеле.
— И, не зная меня, не имея, следовательно, никаких оснований сочувствовать мне, вы все же воспрепятствовали сбирам исполнить то, что было им приказано?
— Вот именно! — сказал Микеле, отвечая вместо Луизы. — Когда она услышала выстрелы, когда она увидела, что я, мужчина, и притом не из трусливых, не решаюсь прийти вам на помощь, потому что вы имеете дело со сбирами королевы, она воскликнула: «Значит, спасать его придется мне!» И она бросилась в сад. Если бы вы только видели ее, ваше превосходительство! Она не бежала, она летела!
— О! Микеле! Микеле!
— А разве не так было, сестрица? Разве не так ты воскликнула?
— Но зачем же повторять это? — проронила Луиза, закрыв лицо руками. Сальвато протянул руку, отнял ладони Луизы от лица, залитого румянцем смущения и влажного от слез.
— Вы плачете! — сказал он. — Теперь вы жалеете, что спасли мне жизнь?
— Нет. Но мне стыдно за то, что сказал вам этот юноша. Его прозвали Микеле-дурачок, и он вполне заслуживает это прозвище.
Затем она обратилась к служанке.
— Напрасно, Нина, я побранила тебя за то, что ты не пускала его сюда. И не надо было пускать!
— Ах, сестрица, сестрица! Нехорошо ты говоришь! — заметил лаццароне. — И ты говоришь наперекор собственному сердцу!
— Дайте руку, Луиза, дайте руку! — умолял раненый.
Молодая женщина, в изнеможении от стольких противоречивых чувств, откинула голову к спинке кресла, закрыла глаза и протянула раненому трепещущую руку.
Сальвато жадно схватил ее. Луиза вздохнула — ее вздох подтверждал все, что сказал лаццароне.
Микеле наблюдал эту сцену, ничего не понимая в ней, зато ее отлично понимала Джованнина: судорожно сжав руки, она устремила взгляд в одну точку и в этот миг похожа была на статую Ревности.
— Так будь же покоен, дорогой мой, — весело сказал Сальвато, — не кто иной, как я, вручу тебе полковничью саблю; не ту, которой я расправился с негодяями, — они ее у меня утащили, — а другую, не хуже той.
— Ну вот и отлично, — сказал Микеле, — теперь мне недостает только патента, эполет, мундира и коня.
Потом он обратился к служанке:
— Разве ты не слышишь, Нина? Кто-то так звонит, что звонок оборвется. Нина как бы очнулась от сна.
— Звонят? — удивилась она. — Где?
— У входа, где же еще?
— Да, у входа в дом, — сказала Луиза. Потом она поспешила шепнуть Сальвато:
— Это не муж, он всегда возвращается через сад. Пойди, — сказала она Нине, — беги скорее. Меня здесь нет, понимаешь?
— Сестрицы здесь нет, понимаешь, Нина? — повторил Микеле.
Нина вышла, не произнеся ни слова.
Луиза приблизилась к раненому; сама не зная почему, она чувствовала себя свободнее, слушая болтовню Микеле, чем под немым взглядом Нины; но, повторяем, чувство это было у нее чисто инстинктивным: она не задумывалась ни о добром отношении к ней молочного брата, ни о дурных побуждениях служанки.