Червь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— «Давайте все же вернемся к основной теме нашей беседы» — сказал следователь — «Итак, как я понял из Ваших слов, Вы остаетесь нераскаявшимся атеистом?»

— «Нет, я просто нерелигиозный человек, сторонник научного мировоззрения».

— «А разве это не одно и то же?»

— «Нет. Хотя атеизм долго пытались приравнять научному мировоззрению, на самом деле они противоречат друг другу. Атеизм, точно так же как и религия, основан на предвзятом мнении, а научное мировоззрение — это прежде всего непредвзятость мышления. Атеист верит в то, что бога нет; религиозный человек верит в то, что бог есть; а сторонник научного мировоззрения старается понять как устроен этот мир на самом деле. Научное мировоззрение — это не набор готовых представлений, а особое отношение к миру. Встретившись с непонятным, верующий падает на колени и отвешивает поклоны, атеист „объясняет“ непонятное случайностью или галлюцинациями, и лишь сторонник научного мировоззрения видит в непонятном прежде всего предмет исследования.

Я думаю, что Природа наверняка устроена гораздо сложнее и интереснее, чем представляет современная наука, но я также считаю, что если наука когда-нибудь обнаружит некий сверхразум, управляющий вселенной, он может оказаться совершенно непохож на того бога, которого рисуют нам религии — уж слишком явно просматривается в религиях «социальный заказ» конкретных человеческих обществ».

— «Андрей Палыч,» — сказал следователь, перелистывая дело на экране дисплея — «вот тут написано, что в середине 90-х годов Вы были одним из инициаторов создания так называемых советских национальных школ. Программы этих школ предусматривали углубленное изучение естественных наук и математики…».

— «Да, это так. Советские не хотели отдавать своих детей в государственные школы, где основным предметом был закон божий.

Помню, в 1995 году я встретил на улице старого приятеля и поинтересовался почему у него такой подавленный вид. «Они украли у меня сына» — ответил он — «это был такой смышленый малыш, я учил его технике и он все схватывал на лету. Из него вырос бы хороший инженер. Потом он пошел в школу и его словно подменили: повесил на шею крест, занятия техникой забросил, и с тех пор говорит только о спасении души. Сначала он и нас с матерью пытался обратить в веру христову, но мы абсолютно ничего не поняли: он изъясняется на каком-то невразумительном церковнославянском жаргоне. Теперь он бросил эти попытки, но смотрит на нас с каким-то сожалением, как на умственно отсталых, которым не дано понять чего-то самого главного в жизни. Он не грубит нам, не хамит — ему его вера не позволяет. Но это в тысячу раз хуже, чем если бы он обложил нас по-матерному. Потому что мы для него существа низшего ранга и он смотрит на нас сверху вниз. Совершенно чужой человек! Они украли его у нас!»

Я знал моего приятеля как честнейшего и порядочнейшего человека, и мне было больно видеть, как несправедливо обошлась с ним судьба. У меня самого подрастала дочь, и мне было страшно за нее. Вот тогда-то у меня, и еще нескольких родителей из семей с давними атеистическими традициями, родилась идея создать советские национальные школы. В противовес официальным школам, первоначально предполагалось ввести в учебные планы предмет «научный атеизм», но я настоял, чтобы эти часы были отданы углубленному изучению естественных наук. Я хотел, чтобы советский народ постепенно пришел от примитивного атеизма к настоящему научному мировоззрению».

— «Но кроме естественных наук, в этих школах был также курс технических наук, и был даже предмет „история и философия техники“. Это тоже связано с воспитанием научного мировоззрения?»

— «Скорее это связано с Советской Мечтой. Всякий народ, происходящий от слияния множества более древних народов, объединяет прежде всего какая-нибудь универсальная, понятная всякому, Мечта. К примеру, американский народ был создан американской мечтой о процветании. Советскую Мечту раньше отождествляли с коммунизмом, но коммунизм был всего лишь средством к ее достижению, и, как выяснилось, не самым лучшим. Коммунизм рухнул и забыт, а Советская Мечта осталась. Это мечта об обществе, в котором человек ценится не за то, сколько он сумел накопить или наворовать денег, а за его знания, умения и таланты. Не за его происхождение, а за то, что он сам из себя представляет. Это мечта об обществе, в котором вся тяжелая, отупляющая механическая работа, вообще любая работа, не требующая от человека его высших способностей, не тренирующая их, и потому медленно превращающая человека в обезьяну, отдана механизмам, а человек может, наконец, всегда быть человеком.

Американская мечта — это мечта о личном успехе, причем под успехом чаще всего понимается накопление большого количества денежных знаков, пусть даже ценою собственного превращения в обезьяну.

Советская Мечта — это мечта о том, чтобы каждый человек мог позволить себе роскошь всегда оставаться человеком. Но чтобы достичь этой мечты, нужен прежде всего очень высокий уровень развития техники. Нужны роботы-шахтеры, чтобы люди не превращались в придаток отбойного молотка, нужны роботы-продавцы, чтобы люди не превращались в попугая, рекламирующего товар. Нужно очень много самых разных роботов. Но сделать столько роботов на Земле невозможно — земная биосфера не выдержит таких масштабов промышленного производства. Поэтому необходим выход в космос и использование внеземных ресурсов. И именно поэтому в советских национальных школах уделялось такое большое внимание изучению робототехники и космической техники».

— «Ваше счастье, Андрей Палыч, что недавно принятый нашим правительством закон о пресечении пропаганды техницизма не имеет обратной силы, и мы не можем привлечь Вас за то, что Вы делали четверть века назад. Но советские национальные школы, эти рассадники техницизма, мы, слава богу, прикрыли. Мало вам, советским, того, что пол-века назад вы поназапускали спутников и понаделали дырок в небесной тверди!»

— «Мне жаль Вас, молодой человек. Если бы Вы в свое время проходили в школе курс астрономии, то знали бы, что никакой небесной тверди не существует, и, следовательно, дырок в ней проделать невозможно. Но, к сожалению, астрономия была удалена из программ государственных школ еще до падения советской государственности, в 1990 году, если мне не изменяет память. После этого курс астрономии сохранялся только в советских национальных школах. Если же Вы имеете в виду озоновые дыры, то должен Вас разочаровать — это всего лишь образное выражение, обозначающее участки в атмосфере с пониженной концентрацией озона, и основной вклад в их образование внесли отнюдь не ракеты, а безобидные, на первый взгляд, баллончики с аэрозолью».

В этот момент к следователю подошел один из дюжих молодцев, и передал ему дискету.

— «Мои ребята еще кое-что нашли. Сейчас мы посмотрим, что тут у Вас на этой дискетке». — сказал следователь вставляя дискету в дисковод своего лэптопа — «Что это Вы, Андрей Палыч, как будто побледнели? Может быть сами расскажете что здесь записано?»

— «Это чертежи космического корабля для экспедиции на Марс. Я делал их в свободное время просто так, чтобы не потерять навыки инженера-конструктора. Как Вы вероятно знаете, я сейчас работаю дворником».

— «Вы их делали в одиночку, без помощников?»

— «Да».

— «Позвольте Вам не поверить». — сказал следователь, просматривая содержимое дискеты на дисплее — «Вот например эти чертежи ракетного ядерного двигателя. Насколько я знаю, Вы никогда не были ядерщиком, и в лучшем случае могли бы сделать только эскизный проект, а здесь я вижу уже готовые сборочные чертежи с указанием всех размеров и материалов. Может быть Вы все же назовете имена своих сообщников?»

— «Каких сообщников?»

— «Сообщников в экологическом преступлении, которое Вы готовили. Я никогда не поверю, что вы делали эти чертежи просто так. Вы надеялись, что наша власть, власть „зеленых“ продлится недолго, что скоро к власти придут советские, а у вас уже и чертежики готовы, остается только изготовить все детали и собрать ракету. И снова задымят заводские трубы, отравляя все вокруг, чтобы сделать эти самые детали, и поднимутся в воздух ракеты, и понаделают новых дырок в небе. Но этого не будет. Наша власть надолго, навсегда, потому что с нами народ. Народ, который сыт по горло пестицидами, выхлопными газами и радиоактивной картошкой. Я Вам гарантирую, что с поверхности Земли никогда больше не стартует ни одна ракета. Мы об этом позаботимся. Ну так как, будем называть сообщников? Молчите? Как хотите, мы все равно всех вас переловим. Собирайте вещички, Андрей Палыч».

— «Что мне будет?»

— «Это решит суд на основе результатов психологической экспертизы. Не исключено, что придется применить крайнюю меру экологической защиты».

— «Расстрел?»

— «Андрей Палыч, за кого Вы нас принимаете?! Вы продолжаете мыслить категориями прошлого века! А мы не такие, мы абсолютно не похожи ни на что из того, что было в том ужасном двадцатом веке. Принцип благостности не позволяет нам убивать живое. Одним из первых указов нашего правительства был указ об отмене смертной казни. Мы боремся не с людьми, а с идеями, носителями которых эти люди являются. Все преступления сначала совершаются в голове. Уничтожить идею — значит предотвратить преступление».

— «Так что же все-таки означает крайняя мера защиты?»

— «А то и означает — крайнюю меру, которую применяют когда все прочие меры испробованы и не дали положительного результата. Если допустим, в Ваш компьютер попал вирус, вы же не станете уничтожать сам компьютер. Вы сначала попытаетесь „вылечить“ зараженные файлы. Если это не помогает, Вам приходится смириться с потерей части полезной информации и стереть эти файлы. И лишь в крайнем случае приходится жертвовать всей полезной информацией и заново форматировать диск.

Ваш мозг заражен информационным вирусом под названием «Советская Мечта» и сначала мы попытаемся Вас вылечить. И только если ничего не получится, мы применим крайнюю меру: три-четыре дозы амнезина — и почти вся информация, хранившаяся в мозгу человека бесследно исчезает. Остаются только элементарные навыки, приобретенные до трехлетнего возраста — умение ходить, умение произносить простейшие слова, вроде «мама» или «дай». И больше ничего. Никаких сложных идей. Мозг — как чистый лист бумаги, на котором снова можно написать все, что угодно. Но, повторяю, полное стирание памяти — это крайняя мера. В каком-то смысле она означает наше признание того, что мы проиграли вирусу борьбу за сознание этого человека, а мы не любим проигрывать».