— Кабы не ты, за Пущина пошла бы. Ты люб мне так, что выразить не умею. Но ты… ты не весь мой… Я это всем сердцем чую.
Рылеев ближе заглянул в большие темные глаза и улыбнулся непонятно: полугордо, полувиновато.
— Друг ты мой нежный, — проговорил он ласково и ушел в кабинет,
— Рылеюшка, прочти, что ко мне написал, — попросил Александр Бестужев, как только он показался в дверях. — Да утихомирьтесь вы! — окрикнул он расшумевшихся гостей
Стало немного тише.
Рылеев, положив руку на спинку стула, на котором сидел Бестужев, начал:
Пущин протянул рюмку.
— Чокнемся, милый. Ты — поэт. Истинный поэт. И ты не сердись на моего Пушкина. Он тебя хоть и бранит, но любя.
При упоминании о Пушкине все вдруг обратились к Пущину:
— Голубчик Иван Иванович, расскажите же нам о нем. Да подробней!
Всем было известно, что Пущин недавно был в Михайловском.
— Да что же, — задумчиво улыбаясь, начал он, — Александр Сергеевич стал как будто серьезнее.
— Нет, нет, — перебило его несколько голосов, — с самого начала. Как встретились?
Пущин снова улыбнулся как-то особенно задушевно.
— Как встретились? — повторил он. — Приехал я к нему рано утром. Он как был в кровати, так и выскочил на крыльцо — босиком, в одной рубахе. Смотрим друг на друга. Целуемся… Вот тут, — Пущин провел рукой по горлу, — у меня сдавило. У него тоже слезы на глазах. Схватил я его в охапку и почти внес в комнату. Комната поменьше этой. Знаете, как у него: повсюду книги, листы исписанной бумаги и огрызки перьев.
— Это у него с лицея привычка — огрызками писать, — вспомнил Вильгельм Кюхельбекер, и его голубые навыкате глаза подернулись нежностью.
— Погоди, не перебивай, — попросил Николай Бестужев.
— А потом началась кутерьма, — продолжал Пущин. — Вопросы без ответов. Восклицания, смех. Прибежала нянька — старуха Арина Родионовна, засуетилась с умываньем, угощеньем. Наконец, успокоились. Заставил он меня без конца рассказывать. И сам говорил. Вспомнил утверждение своего кишиневского друга, Владимира Раевского, о том, что Россия, восшедшая на высокую степень гигантской славы, требует скорейшего преобразования, ибо могущество отечества нашего, при зыбком основании на рабстве многих миллионов его граждан, может так же скоро обратиться в ничтожество, как и в степень возвышения. Пушкин, как заправский политэконом, веско доказывал, что свобода политическая необходима и для развития коммерческих действий русского государства и что просвещение, вторгнувшееся в умы, заставит многих устремить внимание на общее благоденствие отчизны. Не помню, в какой связи коснулись мы слухов о нашем Обществе. И я, каюсь, прямо сказал ему, что поступил в это новое служение отечеству.
— Что же он? — спросил князь Оболенский.
— Взволновался, но выпытывать не стал. «Верно, все это в связи с майором Раевским, которого все еще держат в Тираспольской крепости, — говорил он с грустью. — Я в Кишиневе успел тогда предупредить его о грозящем ему аресте, об этом из случайно услышанного разговора Инзова с генералом Сабанеевым». А потом вздохнул: «Может быть, говорит, вы и правы, что мне не доверяете. Верно, я такого доверия не стою — по многим моим глупостям».
Голос Пущина дрогнул.
— Потом читал он твои, Рылеев, «Думы».
Рылеев покраснел.
— Бранил их, мне уже сказывали.
— Да нет, милый, — ласково сказал Пущин. — Если ты насчет «Дум» и «dumm» note 29 — так ведь он это для красного словца.
— Он и мне говорил, чтоб ты побольше писал, — вмешался Александр Бестужев. — Но его мнение таково, что коли ты хочешь «гражданствовать», то пиши прозой.
— Будто сам он не гражданствовал в стихах, — сказал Николай Бестужев, продолжая зарисовывать на клочке бумаги длинный профиль Кюхельбекера.
Рылеев строго поглядел на него:
— Не трогать нашего чародея! Он прав. Какой я поэт…
— Молчи, Рылеев, — перебил Александр Бестужев. — Твой «Войнаровский» по соображению и ходу стоит наравне с поэмами Пушкина. Обаяние Пушкина в его стихах, которые катятся жемчугом по бархату. Зато у тебя сила чувствований, жар душевный!
[Note29] Игра слов: «dumm» по-немецки — глупый.