— Вы ошибаетесь, ваше превосходительство, — после некоторого раздумья сказал Якушкин.
— Ну вот, опять запирательство! — недовольно протянул Левашев.
— Позвольте мне договорить, — продолжал Якушкин, — я хочу сказать, что вас неправильно осведомили об этом совещании. Жеребьевки на нем никакой не было, а я сам вызвался нанести удар императору, обманувшему наши лучшие чаяния, вверившему судьбу родины гнусному Аракчееву. Я никому не хотел уступить чести истребить тирана.
Левашев несколько мгновений изумленно глядел на Якушкина, потом схватил перо и, разбрызгивая чернила, стал торопливо записывать только что слышанные слова.
— Вы сказали, что не хотели уступить чести… — не отрываясь от бумаги, как бы, между прочим, спросил он, — чести свершения этого ужасного намерения… кому? Не припомните ли?
— Нет, ваше превосходительство, не помню, да и припоминать не стану, ибо, вступая в Тайное общество, я дал обещание никогда никого не называть…
— Вас связывают эти дурацкие масонские клятвы над шпагой? — презрительно усмехнулся генерал.
— Нет, меня связывает честное слово, которое…
— Не назовете? — грозно перебил Левашев. — Так вас заставят назвать! Я должен вам напомнить, что в России есть пытка.
Якушкин поклонился:
— Весьма благодарен, генерал, за это напоминание. Благодаря ему, я еще более, нежели прежде, сознаю обязанность никого не называть.
Левашев вскочил с места и стал шагать взад и вперед мимо ломберного столика. И так же быстро скользила по залу его огромная тень, ломаясь у стены и подползая к самому потолку.
Якушкин внимательно всматривался в висящий напротив портрет какого-то католического духовного лица. В этой бритой физиономии, в пронизывающем взгляде жестких глаз, в сухом складе рта было что-то напоминающее Левашева.
«Это, должно быть, какой-нибудь из римских пап», — подумал Якушкин и сделал движение к портрету, чтобы прочесть медную дощечку, прибитую на нижнем крае бронзовой рамы.
— Куда вы? — быстро подходя к нему, спросил Левашев.
— Я хотел узнать, кто это здесь изображен, — кивая на портрет, ответил Якушкин.
Левашев сам нагнулся над надписью, поблескивающей от света свечи.
— Это папа Климент Девятый, — проговорил он.
— Я так и думал, — улыбнулся Якушкин, — этот папа, насколько я помню, всю жизнь трусливо лавировал между честью, и бесчестьем, и, в конце концов, его политика привела к тому, что…
— Послушайте, Якушкин, — перебил Левашев, — меня в весьма малой степени интересует биография этого папы…
— Очень жаль, генерал, — она крайне поучительна для любого государственного деятеля.
Левашев вдруг взял Якушкина за локоть и заговорил по-французски:
— Вот что, Якушкин, сейчас я говорю с вами не как судья, а как дворянин с дворянином. Я не вижу никакого смысла в том, что вы хотите принести себя в жертву людям, которые вас назвали и предали.
Якушкин освободил свой локоть от генеральской руки и проговорил невозмутимым тоном, тоже по-французски:
— Мне кажется, что я присутствую здесь совсем не затем, чтобы обсуждать поведение моих товарищей.
— Однако все ваши товарищи показывают, что цель вашего Общества была заменить самодержавие представительным правлением.
— Возможно, — согласился Якушкин.
Левашев задал еще несколько вопросов, из которых было видно, что ему уже были известны и конституция Никиты Муравьева, и «Русская правда» Пестеля.
Якушкин отзывался полным их неведением.
— Ну, а вы сами, как член Общества, делали что-нибудь сообразное с вашими убеждениями? — наконец, спросил Левашев с нетерпением.