Этот черный венчик у лица Щепилы и красный от крови снег под его откинутой в сторону рукой было последнее, что ясно видел Сергей Муравьев. Потом будто кто-то ударил его по голове бутылкой, и из нее по лицу потекло горячее красное вино. Он вытер это липкое вино рукавом и командой пытался восстановить боевой порядок.
Но солдаты падали под частыми разрывами ядер, разбегались в стороны.
Быстро, как в сказке, набегали сумерки. Темнело, и в этом неумолимо надвигающемся мраке метались фигуры Кузьмина, Сухинова, Соловьева, брата Матвея.
Потом подбежал Ипполит и прорыдал:
— Сережа, ты умираешь? Я за тобой…
Близкий щелчок пистолетного выстрела. И перед глазами… кажется… Олеся с зажатым в высоко поднятой руке цветком настурции. Но все это мелькнуло и исчезло.
Три леса сдвинулись и поглотили все…
На краю Трилес в придорожной корчме большая русская печь потрескалась, и из щелей тонкими струйками пробивался дым.
— Нельзя ли открыть дверь? Сережа снова впал в беспамятство, — попросил Матвей Муравьев, боясь пошевелиться, чтобы не побеспокоить тяжело раненного брата, приникшего к его плечу.
Соловьев пошел к двери.
— Куда? — выросла перед ним фигура часового.
— Открой дверь, здесь душно.
— Не приказано.
Соловьев медленно побрел к лавке.
— Подойди ко мне, — позвал его из затененного угла Кузьмин.
Соловьев повернул к нему, но Матвей окликнул:
— Сереже дурно. Помоги мне положить его на лавку.
— Иди, иди, — проговорил Кузьмин. Вытащив из-под рубахи припрятанный под раненой рукою мокрый от крови пистолет, он вложил дуло в рот и нажал курок…
Изба наполнилась часовыми.
— Волоките и этого туда же, к тем двоим, — сердито приказал офицер из охраны.
У одного солдата валенки пропитались кровью и онучи промокли.
— Пятки зазнобишь по такому холоду, — сердито бормотал он.
Поскользнувшись у порога, офицер гадко выругался.
— Не сметь браниться над покойником! — сурово остановил его кто-то из темноты.
— Да еще над каким покойником! — сказал сквозь слезы другой голос.
Наступил хмурый рассвет. В углу, на земляном полу, белели три трупа. С них сняли одежду, и они были похожи на статуи античных героев.
Ипполит улыбался мертвыми губами. К этим губам приникли вздрагивающие губы Сергея.
— Прощай, прощай! — шептал он, и несколько горячих слез упало на лицо покойника.
Матвей поцеловал руку Ипполиту, потом Щепиле и Кузьмину.
От дверей раздался окрик: