— Можно! Сейчас можно! Будьте осторожнее! Вдруг дознаются!
— Ох, Андрей, если вы так громко будете меня оплакивать, то, конечно, поймут, кто я и откуда. Так что ведите себя потише, а я уж постараюсь, чтобы все было в порядке, — покровительственно сказал я.
— Я молиться за вас буду! — горячо признался Маркин, не стесняясь своего простодушного порыва.
— Хорошо. Молитесь.
И я выбрался в раннюю ноябрьскую темноту. Знал, что Маркин смотрел мне вслед. Оказалось, что Андрей закрыл за мною дверь черного хода и пошел в корпусный собор — молиться, как и обещал. Потом он рассказывал, что молитв в его сердце было слишком много, они натыкались одна на другую, мешали сосредоточиться на сложных и красивых словах. Но в этой бесхитростной сумятице было столько прозрачной надежды на Божье чудо, что чудо свершилось.
Со мною ничего не случилось, в ресторане я кое-что узнал, пришел в два часа ночи — здоровый и невредимый. Все поднялись с кроватей, обступили меня, хлопали по плечам, говорили, что тревожились. Я знал, что от меня пахло сыростью и водкой, но я был по-настоящему счастлив. Маркин поспешно вытер глаза. Потом мы с ним проговорили остаток ночи.
Следующие дни нам пришлось отстреливаться. У каждого был свой пост. И вот пришел момент, когда Андрею суждено было выстрелить. Сначала он решил, что не попал, но человек, сделав еще один шаг, упал и больше не шевелился. Замер и Маркин. Он ждал, не веря содеянному. Казалось, сейчас человек поднимется, отряхнется, погрозит кулаком ему, Маркину, и уйдет. Но человек лежал. Потом Маркин заметил бурое пятно, расползающееся вокруг неподвижного тела.
Он подавил дрожь в пальцах. Аккуратно приставил к стене винтовку и вышел. Он шел, натыкаясь на стены и косяки, в глазах стояло красное пятно, в горле — как он сам говорил — тошнотворный шерстяной комок.
Он не понял, сколько пропало времени, когда по коридорам началась беготня и крики.
— Где Маркин?
— Маркина не видели?
— Почему он оставил пост?!
— Маркин! Отличный выстрел.
— Да где же он!!
Его нашли в корпусном соборе, стоящего на коленях перед иконой Богоматери.
— Господа! Вот он! Мы обступили его.
— Молодец, Андрей!!
— Поздравляем!
— Боевое крещение пройдено!
Мы кричали, не смущаясь присутствия икон, и тормошили Маркина, а он повернулся, осмотрел нас всех, как бы не узнавая, не вставая с колен, словно прося прощения у нас тоже, и прошептал тихо и страшно:
— Господа, я убил человека…
И шум стих. Все замерли, осознавая, что и враг — человек и что его жизнь тоже жизнь. Первым опомнился капитан Иваницкий.
— Андрей, — он положил на плечо Маркину свою руку. — Пойдем. Расступитесь, господа.
У Маркина подгибались колени, и его тошнило. Иваницкий тащил его в классную комнату, оборудованную под спальню, и страх, плескавшийся в зрачках Андрея, передался и мне.
— Это я назначил его на стрелковый пункт. Это я виноват, — потом не уставал повторять Иваницкий. — Надо было самому вставать! Надо было!..
Ночью у Маркина был бред. Он кричал во сне:
— Нет, нет! Не подходи! Нет!
Иваницкий будил его, Маркин хватал его влажной холодной рукой и спрашивал:
— Кого я убил? Мужчину? Не ребенка? Мне снилось, что я убил ребенка, маленькую девочку.
Весь следующий день Маркин ни с кем не разговаривал. Его окликали, отвлекали от навязчивых мыслей.