Недооценил парня, недостаточно решительно действовал в отношении студентов, интеллигенции и агентов мирового империализма, считавших, конечно же, что Альмайо становится слишком требователен, а с Гомесом им будет куда проще. Нужно было действовать как Дювалье на Гаити: истребить начисто всю эту интеллектуальную сволочь. Гомесу удалось избежать всех расставленных ловушек, уйти от подразделений карателей и продержаться в горах более полутора лет, а в американских газетах тем временем вокруг его имени поднималась все большая шумиха. Мало-помалу стало складываться впечатление, будто он непобедим. А Альмайо знал, что такая репутация сама по себе обладает некоей силой притяжения, это – наилучший и самый действенный вид пропаганды. Когда стало ясно, что он не способен пресечь бунт, армия, чтобы подстраховаться, тоже восстала. Таковы правила игры. Это всего лишь означает, что она делает ставку на Гомеса.
На часах было шесть. По-прежнему ни намека на приближение авиации, никакой бомбардировки – лишь время от времени где-то слышна перестрелка. Теперь прошло уже больше часа с тех пор, как он приказал самолетам подняться в воздух. Если авиация перейдет на сторону мятежников, он не может даже найти самолета для того, чтобы улететь на юг, в расположение преданных ему отрядов карателей под командованием генерала Рамона.
Если не вмешается само провидение, непросто ему будет выбраться из этого осиного гнезда, сбежать из столицы и протянуть сорок восемь часов, необходимые для того, чтобы Соединенные Штаты прислали свои войска «с целью защитить жизнь американских граждан в условиях жуткой резни, учиненной мятежниками Гомеса, движимыми ненавистью к янки и империализму». На следующий же день он прикажет «обнаружить» тела и сам объявит по радио о чудовищном злодеянии, свалив содеянное на своих врагов. Американских граждан перестреляли как собак – такого никто еще не смел вытворять. Он обратится с призывом к Организации Американских Государств, и через двенадцать часов сюда явится морской десант. Он будет спасен. За это он заплатил – надо так надо. Никому и в голову не придет обвинять его в том, что он приказал расстрелять свою любовницу, которой так гордился, которую так демонстративно везде показывал, – все говорили, что он не может без нее прожить. Затем он вдруг вспомнил, что приказал поставить к стенке и родную мать, и, беззвучно смеясь, похлопал себя по ляжкам. Пусть теперь попробуют доказать, что все это натворил он. В Штатах не найдется ни одного человека, способного поверить такой грязной клевете.
Штаты – цивилизованная страна. Там и представить себе не могут – даже на секунду – таких чудовищных вещей. Они, конечно, знают, что прежде в этой стране имели место человеческие жертвоприношения, но то было очень давно, задолго до того, как американцы стали оказывать свою помощь.
Он с гордостью подумал о том, что никто не заходил еще так далеко. Никому еще не удавалось сделать столько, чтобы заручиться protecciґon.
Он встал и пошел к своим фаворитам. Они оставались с ним – все трое, ибо давно уже стали чем-то вроде его теней – чисто физическая преданность, своего рода материальная привязанность, лишь на нее можно положиться полностью: иначе говоря, они не бросили его потому, что не сумели смыться отсюда вовремя. Слишком оказались доверчивы. И ведь знали же, что оба его предшественника были облиты бензином, подвешены на уличных фонарях и весело сгорели ко всеобщей радости среди фейерверков. Все три тени прекрасно знали о том, что тоже рискуют сгореть ясным пламенем. И все же были еще здесь – его добрые друзья, те, кого американская пресса принимала слишком всерьез, иногда даже называя его «теневым кабинетом». Такие бывали у всех великих вождей. Когда был свергнут африканец Н’Крума, среди его теней оказалась летчица Ханна Райх, бывшая в свое время любимицей Гитлера, и знаменитый немецкий доктор Шуманн, «лечивший» евреев. Эти люди служили ему развлечением, но еще в гораздо большей степени – фетишем, чем-то вроде талисманов, у них были все необходимые для этого качества. Ему нравилось ощущать их присутствие: наличие посредников всегда успокаивает.
Одним из них был мексиканец Диас, начавший свой жизненный путь семинаристом, после чего был выгнан из института Святого Франциска. Потом он с двумя восхитительного качества фальшивыми дипломами устроился в Гватемале, где проработал психоаналитиком вплоть до прихода к власти Арбенса – за какие-то неприятности с правосудием тот приказал выдворить его за пределы страны; в конце концов он стал подрабатывать в мюзик-холлах сеансами гипноза, но зрелище это было жалкое: ему не хватало таланта, и ничто не могло спасти его от роли посредственности; пересчитав сверху вниз все ступеньки артистической иерархии, он докатился до того, что стал демонстрировать всякие трюки и карточные фокусы в кафе – дарования его хватало лишь на то, чтобы извлекать из рукавов или цилиндра голубей, попугаев и кроликов. Он был образованным человеком и мог бы делать совсем другие вещи, что позволило бы ему вполне спокойно зарабатывать на жизнь. Но испытывал непреодолимую тягу к сверхъестественным возможностям, что неизбежно должно было довести его до жалкой демонстрации фокусов вроде вытаскивания монет из собственных ноздрей. Призвание у него было, но ему не хватало главного. Вера никогда не оставляла его, он упорно старался добиться успеха, чем и снискал уважение Альмайо. Жулик, которого ни одно из пережитых им испытаний, поражений и унижений так и не смогло лишить веры в силу жульничества. Такого рода люди способны все свое состояние доверить мошеннику просто потому, что безгранично верят в силу мошенничества. В течение трех последних лет он жил за счет Альмайо, которого неизменно забавляла его способность проваливать номер за номером и тут же начинать все сначала. Нечто вроде компаньона Джека, докатившегося до нюханья кухонных спичек.
Да, оба они пали низко – но пали-то сверху. Диас был его любимым талисманом. К тому же и физиономия у него была вполне подходящая. Совершенно жуткая рожа, отчаявшийся вид. Обрамленная остатками крашеных волос лысина, круглое лицо с беспокойными, вечно бегающими глазками; он беспрестанно потел от страха – просто потому, что его шкура была все еще на нем. Обычный мелкий пакостник, никакого размаха – но зато какая вера.
Кроме него был еще Барон – так его окрестил Радецки. Он обнаружил его однажды вечером в баре «Эль Сеньора»; наутро бармен наткнулся на него: тот сидел неподалеку на мусорных бачках, дожидаясь, когда заведение откроют. И так длилось почти две недели. Этот тип никогда не просыхал от пьянки; впрочем, трудно сказать, что это было – алкогольные пары или нечто вроде хронической полной утраты сознания, этакое безграничное безразличие.
Радецки в конце концов стало интересно, и он обыскал его. Результат оказался весьма поучительным: субъект был явно далеко не заурядным мошенником. В кармане у него лежало три паспорта разных государств – все три поддельные, – весьма теплые рекомендательные письма, адресованные римским кардиналам, и его собственная фотография, вырезанная из какой-то газеты. К сожалению, текст под ней отсутствовал, так что фото практически ничего не давало: оставалось лишь гадать, кто он – беглый преступник международного класса или лауреат Нобелевской премии. Ни в одной из столичных гостиниц он не останавливался – выходило так, будто в ночном клубе он появился, свалившись прямо с неба. Единственным свидетельством его пребывания в этом мире служило достойное удивления количество авиабилетов в его карманах. Похоже, он везде побывал: если в этой коллекции и не хватало билета в каком-либо направлении, то, значит, туда просто самолеты не летают. Еще там обнаружилось несколько открыток – на редкость непристойных, что, пожалуй, малость диссонировало с рекомендательными письмами в Ватикан. Но бедняга пребывал в таком состоянии, что в шутку ему могли набить карманы чем угодно. Радецки сообщил о нем Альмайо – тот любил всякие странные и сколько-нибудь загадочные штуки. Особенно его заинтересовала фотография.
Газета была французской, снимку, наверное, было уже немало лет: на нем парень выглядел много моложе. Диас утверждал, что он, должно быть, палач, начальник концентрационного лагеря или что-то вроде того. Но в данную версию не очень-то вписывались висевший на шее этого типа образок и найденная в его карманах маленькая Библия. Не исключено, впрочем, что человек этот, действуя под разными фамилиями, был одновременно и военным преступником, и великим ученым или филантропом. Диас иногда принимался горячо доказывать, что этот тип наверняка изобрел атомную бомбу – отчего и дошел до такого состояния. Во всяком случае, было в нем нечто подозрительное, что давало богатую пищу для воображения. Поди разберись. Когда Альмайо основательно напивался, общество Барона особенно воодушевляло его. Конечно же, отнюдь не случайно пересеклись их дороги в жизни – это должно было что-то означать. В этом индивидууме не было ровным счетом ничего человеческого.
Радецки имел на этот счет иное мнение, но вовсе не склонен был высказывать его Хосе. Хосе суеверен; жить не может без своей веры и подчас доходит до того, что ненароком касается Барона – с таким видом люди обычно стучат по дереву. А почему бы и нет? Трухильо хранил под подушкой замызганный фетиш и никогда с ним не расставался. Дювалье на Гаити приказал провозгласить свою персону божеством воду и люди по всей стране вершили полагающийся при этом обряд под его портретом. Гитлер советовался с астрологами, а Фуэнтес в Гватемале был убит людьми Арбенса в разгар исполнения обряда с цыпленком.
Барон воистину обладал всеми необходимыми качествами, именно это и вызывало у Радецки определенные подозрения. Вероятно, он из тех, кто абсолютно осознанно практикует одну из самых древних форм мошенничества. Поскольку вид у него крайне загадочный, странный, абсурдный и непонятный – ни дать ни взять живой фетиш, – то он вполне мог существовать на средства сознательного человечества, склонного к мечтаниям и беспрестанно жаждущего чего-то необычайного и сверхъестественного, и всегда находил себе богатых покровителей.
Просто-напросто незаурядный паразит.
Радецки пытался вывести его на чистую воду, но мерзавец не клюнул на эту удочку. Лицо его было лишено даже намека на какое-либо выражение – ну точь-в-точь каменное изваяние. Он, конечно, смахивал на пьяницу, никогда не выходившего из алкогольного ступора, но спиртным от него нисколько не пахло. Новая и на редкость удачная разновидность вымогательства, вершимого посредством проявления всяческих таинственных странностей. Его приходилось кормить буквально с ложечки, раздевать, укладывать в постель, а наутро – одевать. В своем ремесле он преуспел настолько, что Диас – по специальному приказу Альмайо – даже подтирал ему задницу. Как-то Радецки пришло в голову, что было бы неплохо втихаря от всех засунуть ему в карман батарейку, соединенную с лампочкой, вшитой в воротник пиджака, – так, чтобы, нажав в подходящий момент на кнопочку, мошенник мог устроить ореол вокруг своей головы. Безусловно, в истории мюзик-холла эта личность была чем-то новым и заслуживала всяческой поддержки.
Держался Барон очень прямо; он был среднего роста, с седоватыми усиками, голубыми глазами, а щеки его всегда казались чуть надутыми – будто ему постоянно приходилось сдерживать не то отрыжку, не то возмущенное ругательство, а может быть – колоссальный приступ смеха. Носил он клетчатый костюм, желтый, канареечного оттенка, жилет, серый котелок, а на ботинки надевал белые гетры. Единственным, без чего, похоже, он никак не мог обойтись, была чистота. Альмайо отроду не видел мужчины настолько ухоженного, а как уж этому типу удавалось пройти по жизни, нисколько не испачкавшись, было и вовсе выше его понимания. Вообще ему нравилось, когда тот сидел вот так, в уголке, положив ногу на ногу, перчатки свиной кожи – в шляпу, а шляпу – на колени. Часа в два-три ночи, успев опрокинуть несколько бутылок виски и столько же девочек, кужон, глядя на сию загадочную личность, подчас чуть ли не прослезиться был готов.
– Как ты думаешь, он был какой-то важной персоной? – в расхристанном виде грузно навалившись на стол, допытывался он тогда у Радецки, глядя на него красными от бессонной ночи глазами. – Приличным человеком?
– Он – идеалист, – ответил однажды Радецки. – Глаза его устремлены ввысь, к звездам, – звезды так прекрасны и значительны, что ему и дела нет до того, что с ним происходит. О себе он не думает; в мыслях его – человечество. Sprechen Sie deutsch, Herr Baron?
– А что это такое – идеалист? – спросил Альмайо.
– Идеалист, – пояснил Радецки, – это такой сукин сын, который считает, что Земля – недостаточно хорошее для него место.
Короче, Альмайо Барона усыновил и любил его почти так же, как свою обезьяну. Он нуждался в странном, необычном окружении. Это успокаивало, придавало уверенности в себе; в противном случае он испытывал нечто вроде похмелья, ему начинало казаться, будто все обстоит именно так, как выглядит, – и ничего большего вовсе нет. Не то чтобы его так уж легко было одурачить – нет, для этого он видел на своем веку слишком много фокусов – просто ему не очень хотелось задумываться над этим, он готов был довольствоваться обманом зрения, иллюзиями. Чарли Кун сказал ему однажды, что, старея, все люди в конце концов довольствуются именно этим – той или иной формой цирка; в этом – мудрость и смирение. Но Альмайо даже самому себе не хотел в этом признаваться. Как бы там ни было, вид у Барона был все-таки таинственный, и Альмайо это нравилось. Диаса он тоже очень любил, хотя прекрасно знал, что подлость его почти беспредельна; но ведь для того, чтобы в чем бы то ни было выйти за пределы обычного, надо все же обладать неким талантом. Он понимал, что Диас предал бы его при первой же возможности, но возможности этой был лишен. Слишком скомпрометирован. Было в нем что-то поистине прогнившее и зловонное, и это казалось многообещающим.
А еще был Отто Радецки – человек, которому доверял сам Гитлер; физиономия у него была весьма подходящая, сразу видно – авантюрист; более сурового и крутого парня Альмайо в жизни не видывал: гладкое лицо рассечено шрамом, бледно-серые, стального оттенка глаза.
Образованный человек, он способен был рассуждать на довольно странные темы: о каком-то там идеализме или паранойе; он объяснил, например, что паранойя – научный термин, означающий величие человека, и даже добавил, что Альмайо – параноик, как и Гитлер. Общество Радецки Альмайо очень любил. Познакомился он с ним однажды вечером в «Эль Сеньоре»
– у них нашлись общие друзья в Южной Америке и на Карибских островах. Радецки рассказал очень интересные случаи из жизни Гитлера, которому, будучи офицером-десантником, преданно служил до самого конца. Фигура Гитлера вызывала у Альмайо величайшее восхищение. Рассказы Радецки он готов был слушать часами: невероятные полчища завоевывают необъятные пространства, сметая все на своем пути, уничтожая целые народы по приказу одного единственного человека, одаренного талантом, без которого невозможно диктовать свою волю миллионам – причем так, чтобы эти миллионы обожали тебя, шли ради тебя на смерть.
Для своего друга Радецки раздобыл в Германии и Америке старую кинохронику; Альмайо то и дело приказывал крутить ее и смотрел неизменно с величайшим почтением, словно загипнотизированный, отчего лицо у него становилось совсем наивным. Пребывая в подавленном настроении, он всякий раз приказывал крутить ему эти фильмы. Они мгновенно воодушевляли его. Лес знамен, руки, вздымающие факелы, необъятные толпы в диковинной военной форме с восхищением исступленно приветствуют одного единственного человека, стоящего над ними – на возвышении – человека, на лице которого написана вера, непоколебимая уверенность в поддержке стоящей за ним некоей тайной, сверхъестественной силы, даровавшей ему власть.
– Гитлер и в самом деле продал душу Дьяволу, – однажды сказал ему Радецки.
Тоже мне, новость, – Альмайо давно уже это понял. Гитлеру наверняка удалось заключить сделку. Стоит только взглянуть на эти кадры. На них – сожженные захваченные земли, города, лежащие в руинах, главы государств – склонив голову, они смиренно подписывают бумаги, – раскрасневшиеся от восторженного обожания лица женщин, школьницы, подносящие цветы владыке мира – Была у него protecciґon. Зайти еще дальше, подняться еще выше человеку не дано. Гитлер, должно быть, немало сделал, чтобы обратить на себя его внимание, доказать свою готовность служить. И тем не менее его ждал крах. Полный крах – ведь не сумел же он удержать этот мир в своих руках. Радецки показал ему кадры, запечатлевшие конец Гитлера: развалины Берлина, бункер, перекошенное лицо владыки мира, обуглившиеся тела, безумие, яд. Тут было над чем призадуматься, и Альмайо нередко ломал над этим голову. Крах Гитлера – хороший урок, достойный размышлений, и ему удалось извлечь из него пользу для себя.
Старая история – то же было с Батистой и Трухильо. Гитлера постиг под занавес полный крах потому, что он был недостаточно плох; вообразил себя Хозяином, забыв о том, что он – всего лишь слуга. Ему следовало поставить к стенке родную мать.
Альмайо возлагал большие надежды на то, что поступок этот принесет свои результаты.
Если для того, чтобы ситуация стабилизировалась, чтобы вернуть уважение и доверие Того, Кто способен в этом мире что угодно уладить, этого недостаточно, – значит, нет больше на свете справедливости. Довольный, он оглядел своих приятелей. «Теневой кабинет» в полном составе сидел на месте, но выглядел далеко не блестяще; судя по потерянному выражению на лице Диаса и нервозности Радецки, в этом лучшем из миров отнюдь не все было к лучшему.