Уверяю вас, ничего подобного не было еще за всю историю мюзик-холла. Этот артист в своем величии превосходит всех, всех без исключения. Никто не может с ним сравниться в области коллективного гипноза и массовой истерии – он делает с людьми все что хочет. Я зашел к нему в уборную поболтать. Очень своеобразный субъект. Я все-таки полагаю, что он – англичанин: произношение очень изысканное, немного даже напыщенное – говорит так, словно всю жизнь Шекспира декламировал. Но что за грусть! За всю свою жизнь я не видел более грустного парня. Когда после выступления я зашел к нему в уборную, он сидел, свесив голову на грудь, и вид у него был какой-то отчаявшийся, безутешный; такое впечатление, будто он все в этой жизни потерял, абсолютно все, и вынужден теперь делать нечто такое, что он, похоже, считает страшно унизительным. Представляю, конечно, каково это: знать, что тебя преследуют, ищут, хотят схватить; он прекрасно знал, что натворил, чувствовал свою вину – все, конечно, из-за этого. Но на него и в самом деле смотреть было больно. Когда я поздравил его и сказал то, что думаю о его номере – что это самый прекрасный фокус за всю историю мюзик-холла, он глянул на меня с упреком, – будто я ему соли на раны насыпал, – глубоко вздохнул, и слезы выступили у него на глазах. "Ненавижу все это, – сказал он. – Это страшно унизительно.
После всего того, на что я был способен прежде… " Ассистент тут же перебил его: «Полно, Джек, полно, – сказал он с какой-то противной миной. – Ты опять расхвастался. Допивай свое пиво и идем спать». Грязный такой человечишко. Но вы же знаете настоящих артистов: они никогда не бывают довольны собой. А этот поганый маленький кокни засмеялся; он, похоже, был просто в восторге оттого, что Джек в таком состоянии. Отвратительный тип – неприятный и злой; к тому же имеет одну совершенно уж омерзительную привычку: постоянно таскает в кармане спички – большую кухонную коробку – зажигает их одну за другой, гасит и подносит к носу, с наслаждением вдыхая запах. Я еще раз сказал Джеку, что номер у него исключительный. Я не знал, что еще можно сказать ему в утешение. Он был мне скорее симпатичен – сразу чувствуется, что он настоящий джентльмен, просто попал в передрягу. Он снова взглянул на меня, покачал головой и произнес: «Ах, мой дорогой, это – пустяк, совсем пустяк. Видели бы вы меня прежде, Я мог сделать все, что угодно». Ассистент, усмехаясь, сказал: "Да, Джек несколько сдал. Прежде Джек был великолепен; ему не было равных, он всех превосходил в своем величии, он был настоящим маэстро. Как сейчас помню. Он мог устроить землетрясение, остановить солнце; воскресить мертвого – все что хочешь мог. Ах!
Вот времечко-то было!" Хозяин обиженно глянул на него. «Хватит, – сказал он. – Я полагаю, все это не так уж забавно». Я тоже считал, что не стоило этому человечку издеваться над артистом такого класса и что этакую трепотню лучше приберечь для заманивания публики у входа в цирк или ярмарочную палатку. Я был страшно опечален тем, что у него неприятности, и уверен: все из-за этого ассистента. А теперь они уехали, – завершил свой рассказ директор.
– Самое хорошее в нашей профессии в конечном счете то, что мы никогда не теряем надежды увидеть новый, еще более удивительный номер; по сути, именно эта надежда и заставляет всех нас жить.
Чарли Кун полетел назад, в Соединенные Штаты, и оттуда позвонил Альмайо, надеясь, что на этом все и закончится. Именно тогда после добровольного самоуничтожения М.С.А., самого крупного из агентств США, между его собратьями по профессии разгорелась ожесточенная борьба: каждый стремился урвать себе кусок, да пожирнее – на рынке вновь оказался тот товар, о котором никто уже и мечтать не смел, – от Элизабет Тейлор до Фрэнка Синатры, от Ширли Маклейн до Джеймса Стюарта. Самый «незначительный» из них оценивался в миллион долларов – то есть сто тысяч комиссионных, – и Чарли надлежало крутиться с утра до вечера, пытаясь урвать свою часть пирога. Но Хосе всегда упорно отказывался передать в его распоряжение основной доход от акций, принадлежавших ему, так что стоило ему лишь пальцем шевельнуть – и Чарли был бы отдан на растерзание своим конкурентам. Поэтому от приглашения немедленно прибыть для объяснений он никак отказаться не мог, а по возвращении в Голливуд обнаружил, что Элизабет Тейлор уже у Курта Фринггса, а Синатра с Маклейн – у Германа Ситрона. Это была его последняя встреча с Альмайо, и когда он излагал подробности своей бристольской неудачи и разговора с директором «Палладиума», его поразило выражение лица босса – какое-то маниакально-измученное. К рассказанному Чарли добавил, что парижский «Лидо» предлагает Джеку беспрецедентную сумму в пять тысяч долларов за одно представление я напечатал об этом объявления во всех имеющих отношение к их профессии изданиях, а Антраттер из Лас-Вегаса предлагает премию в сто тысяч долларов тому агентству, которое сможет организовать у него выступление артиста, – и все безрезультатно.
В ходе разговора произошло нечто весьма любопытное, но Чарли Кун не придал этому значения. Он еще не осознавал тогда, каких грандиозных размеров достигла мечта Альмайо встретиться-таки с этим Джеком. Чарли намеревался сказать ему, что следует проявить благоразумие, что Джек – такой же шарлатан, как и все прочие маги, иллюзионисты, гипнотизеры, алхимики и всякого рода «сверхчеловеки», наделенные «сверхъестественными» способностями, – им несть числа в истории мюзик-холла с того дня, когда первый из мошенников научился играть на доверчивости первого лопуха на первой в истории ярмарке; однако у него вдруг возникло такое ощущение, что, скажи он вдруг что-нибудь в этом роде, например: «Слушайте, Хосе, вы нее прекрасно понимаете, что этот тип – такой же жулик, как и остальные, – разве что чуть половчее других: умеет, как и все великие артисты, художники и поэты, создать вокруг себя соответствующую атмосферу и превратить в искусство свое мошенничество – чем, впрочем, все они и заняты», – так вот, Чарли показалось, что Хосе тут же встанет и свернет ему шею. Этому человеку во что бы то ни стало нужно было во что-то верить – он только того и ждал, чтобы его одурачили. Во многих отношениях в нем все еще живы были и наивность, и верования, и ужасы времен Монтесумы; такого рода люди – лучшие в мире зрители.
Служителям инквизиции, пришедшим сюда вслед за конкистадорами, ни малейшего труда не представляло внушить этим людям бесспорную реальность наличия Ада. А вулканы, пирамиды и тела казненных, посаженных на кол испанцами, являли собой идеальную декорацию к представлению; чуть-чуть таланта, немножко гипнотических способностей – и между этим вечно грохочущим, разрываемым молниями небом и изрыгающей огонь землей возникала идеальная для такого рода номера сцена. Поэтому инстинктивно, безо всякого умысла, повинуясь проснувшемуся в нем извечному инстинкту шоумена, для которого нет ничего превыше зрелища, Чарли Кун, вместо того чтобы призвать Хосе к здравому смыслу, автоматически вошел в свою обычную роль – ту, что исполняет любой ярмарочный зазывала перед разинувшей рты публикой. И с некоторым удивлением обнаружил, что говорит следующее:
– Видевшие его профессионалы в один голос клянутся, что столь необычайного номера доселе не было. Ассистент этого Джека утверждает, знаете ли, что его хозяин способен остановить солнце и устроить землетрясение… Ха, ха! Во всяком случае, он, похоже, посильнее Гитлера и Сталина. В одной из книг по истории мюзик-холла я прочел, что в восемнадцатом веке был некий Калиостро, способный сделать так, чтобы к вашим ногам посыпались звезды с неба, – он утверждал, что бессмертен. Остается только вообразить, что этот сукин сын Джек и есть та самая бестия.
Он рассмеялся, чтобы как-то смягчить сказанное: ведь Альмайо все-таки не какой-нибудь средневековый мужик, выпучивший от удивления глаза на ярмарке. Но был ошеломлен выражением лица lider maximo. Глубочайшее почтение, чуть ли не страх – вот что увидел Чарли на лице диктатора – сквозь твердые черты одетого в ослепительно белую военную форму человека, только что получившего под свое начало двадцать четыре военных реактивных самолета, проступили вдруг следы той многовековой детской доверчивости, что породила мир зрелищ, позволяет мюзик-холлу держаться на плаву и будет верно служить ему вплоть до того дня, когда человечество даст свое последнее представление перед небесной публикой.
– Он и вправду это сказал?
– Что именно?
– Что тот может остановить солнце и устроить землетрясение?
Чарли Кун со смущенным видом беспокойно заерзал в кресле – ему было стыдно, и он чуть не произнес: «Слушайте, Хосе, со дня основания мира все ярмарочные зазывалы рассказывают такие штуки, утверждая, что под сводами цирковой палатки таится некий чудотворец», но преданность профессии взяла верх, и он услышал собственные слова, которые он, и глазом не моргнув, произнес очень серьезно, глядя прямо в лицо Альмайо:
– Ну да, да.
Разрушать людскую веру – не его ремесло. Его ремесло, наоборот, в том и состоит, чтобы «пожиратели звезд» не сидели, сложа зубы на полку. Он нуждался в их вере, надежде и детской доверчивости. Это и ему самому помогало не терять веры в то, что где-то существует-таки поистине необычайный номер, где-то скрыт от глаз людских величайший талант. Циником он не был, но верил в это не слишком и держался лишь на одном – на чужой вере. Не в том его ремесло, чтобы раскрывать людям глаза на правду, лишать их иллюзий, объяснять, что бесконечной чередой сменяющие друг друга на мировой арене маги все, как один, – не более чем жалкие марионетки. Раз уж не было на свете чего-то иного, раз уж приходилось довольствоваться искусством, его ремесло состояло в том, чтобы выискивать среди них лучших иллюзионистов, величайших чревовещателей, жонглеров, фокусников, пластических акробатов и гипнотизеров. Ведь публика именно этого хочет. Искусство и талант призваны творить иллюзию; не будет он говорить этому «пожирателю звезд», что ему всего лишь лапшу на уши вешают. И хладнокровно, с равнодушным видом произнес:
– Этот тип может все. Подобного никто еще не видел.
– Привезите мне его сюда, – чуть ли не пролепетал Альмайо. – Я хочу, чтобы они оба сюда приехали. Отыщите мне его, Чарли. Я сейчас скажу вам кое-что: если вы доставите их в «Эль Сеньор», я уступлю вам большую часть акций агентства. И вы станете его владельцем, полным хозяином. А это ведь именно то, к чему мы все стремимся, правда?
А теперь Чарли Кун сидел в трясущейся машине, почти как змея извивавшейся по узкой дорожке, а свет фар, клубы пыли, пропасть и ночь исполняли вокруг него нечто вроде танца; он порылся в кармане, вытащил оттуда каблограмму, полученную, из отделения агентства в Беверли-хиллз меньше чем полдня назад, и в который раз с наслаждением в нее заглянул.
Он отловил их. Отловил обоих, но не исключено, что слишком поздно – слишком уже поздно для Альмайо.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ДЖЕК
Глава XVI
Он опять подошел к окну, взглянул на небо, высматривая самолеты: прошло уже полчаса с тех пор, как они должны были начать бомбардировку города. Но небо было чистым, и ни единого взрыва он не услышал. Объекты бомбардировки – целы и невредимы – казалось, насмехались над ним: огромный новый университетский корпус, дворец культуры, новое крыло здания министерства общественного образования и – прямо посреди трущоб – спиралеобразная башня музея современного искусства.
А все эта американка, гневно – и со страхом – подумал он: когда ему становилось страшно, он всегда впадал в гнев. Почудилось, будто с неба смотрит ее лицо, висящее над всеми этими паршивыми зданиями, погубившими его; он видел его так четко, что плюнул и отвернулся от окна.
Он наделал массу ошибок, и все из-за американки.
Новая телефонная сеть, протянутая даже в самые отдаленные уголки страны, восстановила против него население провинции. Символ перемен, очередная угроза их традициям, обычаям – всему тому дерьму, которым они так дорожат. Им хотелось и дальше оставаться в изоляции, безвестности и забвении. Каждое новое шоссе было для них символом гибели того мира, в котором они живут, провозвестником прихода новых конкистадоров – с машинами, инженерами и каким-то там электричеством. Древние божества, возвращения которых они все ждут, явятся не по этим дорогам. А где шоссе да телефон – там и полиция, всякие проверки, сборщики налогов, армия. Хосе знал, что деревенские колдуны и вожди племен уже поговаривают о том, будто он перестал уважать обычаи предков и давно продался новым завоевателям. Вдобавок до них дошли слухи о том, что в столице швыряют деньги на ветер: возводят дорогостоящие здания, и не для народа, а для его врагов, – в стране, где люди не умеют даже читать, строят университет и другие, еще более странные и никому не нужные сооружения – и названий-то даже не поймешь. Когда враги Альмайо втолковывали людям, что деньги, предназначенные на развитие страны, он кладет себе в карман, они нисколько не возмущались. Наоборот – были довольны, что одному из них, такому же кужону-голодранцу, бедному крестьянину из Хуэро, удалось преуспеть в этой жизни и теперь он живет в большом дворце, выставляя напоказ роскошь, в которой купается. Им нравилось смотреть, как он разъезжает в прекрасных машинах с белыми любовницами, усыпанными драгоценностями. Глядя на проезжавший среди трущоб «кадиллак», они были довольны, отождествляя себя с ним, смеялись от радости – славную все-таки шутку он сыграл с испанцами; провожая взглядом машину, люди думали о том, что, может быть, в один прекрасный день их сыновья будут разъезжать вот так же.
Но стоило им увидеть, что он тратит их деньги на строительство нового министерства образования, административных зданий, музея, где выставлены иностранные и совершенно непонятные вещи, а на месте старенького музыкального киоска, к которому они прежде каждый вечер приходили послушать свои marimbas, обнаружить концертный зал, где играют непонятную для них музыку и куда ходят только богатые, как они начали его люто ненавидеть: такое расточительство выглядело надругательством над их бедностью. Особую ярость вызывали в них здания университета и министерства образования – сразу ясно, что это для богатеньких, для детей богатеньких, по не для народа. Естественно, они знали о том, что идея строительства принадлежит гринго, а на их кужона оказывает плохое влияние любовницаамериканка. Однажды утром на улице перед ее домом чуть не вспыхнул настоящий бунт.
День был базарный, и возле ограды собралась толпа крестьян. Они выкрикивали проклятия в адрес Соединенных Штатов и уже начали швырять камни. Альмайо понял, что допустил грубую ошибку, и тотчас отреагировал. Приказал арестовать и отдать под суд министра образования. Признает ли он себя виновным в том, что истратил средства налогоплательщиков на сооружение концертного зала? В том, что использовал государственные фонды на строительство публичной библиотеки и музея современного искусства? Тому ничего не оставалось как признать – ведь это было правдой. Процесс освещался средствами массовой информации, и народ с радостью воспринял известие о том, что министру вынесен приговор за срыв усилий, предпринимаемых правительством с целью повышения жизненного уровня народа. После этого обстановка в стране несколько смягчилась, но он хорошо знал свой народ и понимал, что всяческие уступки необходимо притормозить; началось нечто вроде конфронтации. Он знал, что индейцы никогда не прощают одного – слабости. При малейшем намеке на ее проявление они перестанут бояться его, а это будет означать презрение. Он знал, какие ходили слухи о его любовнице-американке, но если бы он отправил ее на родину или отдал бы под суд, признав тем самым ее влияние, то им стало бы ясно, что он боится их, а этого они бы ему не простили. Поэтому он взял ее с собой в поездку по стране – большое политическое турне, – они побывали в самом сердце джунглей, высоко в горах – везде, куда проложены дороги.
Повсюду она была рядом с ним, и он заставлял устраивать ей восторженные приемы. Следил за тем, чтобы она надевала самые красивые наряды, и демонстративно появлялся с ней на людях и в джунглях, и в хижинах самых далеких деревень, где никто ничего подобного в жизни не видел. Повсюду местные власти преподносили ей подарки и фрукты, вешали ей на шею гирлянды цветов, собравшиеся люди в свете пылающих костров разглядывали ее одежду, украшения, меха, светлые волосы, необычную прическу, роскошную кожу и думали о том, что один из них сумел добиться того, чего они даже и представить себе не могли. Они смотрели на девушку и понимали, кто здесь хозяин. Кужон по-прежнему в силе, он может позволить себе что угодно. Все шло как положено. В белой военной форме, увешанный наградами, Альмайо сидел рядом с американкой, которая выглядела так, будто только что вышла из концертного зала, с бесстрастным видом пожевывал сигару и смотрел, как вспышки пламени выхватывают из темноты лица – полные восторга и уважения. И с презрением думал: банда голодранцев.
Он их презирал – глубоко, почти ненавидел. Собаки, вонючие собаки – вечно позволяют делать с собой все что угодно, вечно у них пустое брюхо, и счастливы они бывают только сидя по горло в своем дерьме. Веками позволяли себя грабить, лизали башмаки испанцам. Он – один из них, об этом он отнюдь не забыл. И никогда им этого не простит.
Однако ночами, лежа в одной из лачуг – специально для него оборудованной кондиционером, – он почти всегда слышал выстрелы, хотя путешествовал в сопровождении двух батальонов, снабженных самым современным оружием. Партизаны были людьми Рафаэля Гомеса, и кужон вынужден был признать, что впервые в жизни встретил человека хитрее себя самого. Ибо этот подлый щенок – которому он после тщательного отбора кандидатов отвел роль агента-провокатора, которого сам же, снабдив оружием, и отправил сюда, в горы, чтобы сплотить вокруг него своих врагов и спровоцировать их на бунт, – этот щенок восстал против него и начал разворачивать боевые действия, разжигая на юге страны настоящую революционную борьбу. Не стоило доверять эту работу человеку из образованных. Все они коварны и двуличны, каждый видит в себе будущего Кастро – тот тоже университет закончил, вот у них зуд и начинается при одной только мысли о нем и его успехах. Щенку вскружили голову все эти статьи в американской прессе о его героических действиях. Янки даже прислали журналистов, чтобы взять у него интервью. Вот он и сдурел, тем более что сил, собравшихся под его началом, вполне достаточно для того, чтобы попытаться одержать победу. Воспользовался случаем. И был бы дураком, поступи он иначе. Хосе оставалось упрекать лишь самого себя.