— Всуе! Вздор эти сыщики! Я знаю как!
— Как же?
— Вера. Одна вера и ничего больше. Дедукция, редукция, дактилоскопия, анализ днк, полиграфы и прочее современное сыскное хозяйство — без веры ничто! И ныне, и присно, и во веки — одной верой будет спасаться человек. Сильна ли твоя вера, брат?
— Вера — не знаю. Тоска сильна, — отвечал Дублин.
— Для начала и тоска сойдёт. От тоски — всякая вера.
— Что ж делать будем, брат?
— А вот что. Дело твоё — сына спасти. Богоугодное дело. Богоугоднее некуда. Потому что кому мы, крестиане, поклоняемся? Ребёночку на руках богоматери. Маме и сыночку её; и отцу-богу. Семье, стало быть. И что верою преодолеваем? Смерть наших деток. Ибо в ужасе несёт мать дитя своё в мир — знает, что на съедение смерти. И тут встаём мы: смерть! где твоё жало? И побеждаем ея! И нет у бога никого дороже сына его возлюбленного и матери его. В каждой матери бог велит видеть богородицу, в каждом младенце — Христа. (Ну, у Велика матери как бы нет; значит, ты, Глеб, вроде как богородец, вместо неё.) Кто обидит ребёнка, тот Ирод! Разве не так? Разве, истребляя младенцев, Ирод знал, который из них мессия? Ударивший ребёнка не бога ли бьёт? Так я думаю! А ты как?
— И я, и я так же, отче, — затрепетал Глеб в восхищении.
— А раз так, нет важнее дела на свете, чем Велика спасти. Слушай!
Через три дня в Семисолнечном ските божий архангел будет через схимонахов просить бога о чуде. Он уже, конечно, решил давно о каком. Освободит кого-нибудь страждущего, отнимет от боли или погибели. Он уже, конечно, решил кого. Но если мы поспеем туда, опередим, можем уговорить монахов послушаться нас, а не его. И вымолить у вседержителя нашего маленького…
— Да разве это не выдумка твоя, про скит этот?
— Вера, вера где твоя, брат?
— Да, да, вера, верно… Но за три-то дня… Это же где-то на полюсе? Самолётом, что ли?
— Три не три, может, и четыре. Не помню я, в какое из семи воскресений до капитана Арктика очередь доходит. А самолётом нельзя. Денег нет на самолёт. Нельзя за деньги. За деньги чудес не бывает. Вера, вера, брат, твоя где? Через полчаса поезд проходит Адлер-Беловодье. Стоянка пять минут. Если сейчас пойдём, успеем…
— А билеты?
— Нет, нет билетов на чудо. Там, знаю, проводники добрые, даром довезут, за хороший разговор. Докатим до Караула к ночи. Это самая к полюсу ближняя станция. От неё пешком через лес, потом через поле — там и океан. Ну а уж по океану — легче, быстрее будет.
— Но за три-то дня как успеть?
— А вера на что? Вон божий человек Мухаммад, мусульманин, прости господи, а и то сподобился за ночь от Мекки до Иерусалима добраться и обратно вернуться. Неужто мы, православные, хуже чем? С нами бох!
— Так что ж мы там, на собаках, что ли? — всё допытывался Глеб.
— Ну вот сейчас видно математика! Всё алгеброй гармонию норовит прощупать. Ну какие, брат, собаки? С божьей помощью, а не с собачьей домчимся.
— Так не бывает.
— А вера? Вера на что? Верою, одной верой спасёмся, когда ничего уже другое не помогает! Вот и вся теория!
— Grau, teurer Freund, ist alle Theorie, — прикрикнул один из толпившихся чуть в стороне чертей.
— По-русски говори, бусурман, — не оборачиваясь, парировал о.
— А с божьей помощью, это как — на корабле? — доставал Глеб.
— Тьфу, экий ты… Да сам не знаю. Знаю только, что доберёмся, успеем. Пошли.
— Пошли! Верую! — решился, растерявшись, Глеб Глебович.
— Вы с нами, окаянные? — обратился к чертям монах.
— …mit Narren sich beladen, das kommt zuletzt dem Teufel selbst zu Schaden, — пошутил Формозъ.
— По-русски, ребята, прошу вас, не до тарабарщины этой теперь, не до шуток, — мягко проговорил о.