Он выключил телевизор и подлил молока в свой опустевший стакан.
Вдруг из-за двери послышалось:
— Открой, лейтенант. Дело есть.
— Товарищ генерал, это вы? — не поверил ушам Подколесин.
— Я, кто же ещё.
— Вы ко мне?
— А к кому, по-твоему? К Ваенге, что ли? Она здесь, что ли, живёт?
— Я в том смысле, что так неожиданно… И такая честь… Молока не хотите?.. Полужирное, экологически…
— Ты мне сюда, что ль, молока вынесешь? Отопри уже, а?
— Ой, простите, — уже отпирал дверь Подколесин.
Генерал вошёл и застыл посреди комнатки. Оглядел потолок, поводил по нему пальцем, покачал вбитый в него крюк, на котором висела лампочка с несвежим серым светом.
— Слушай, Подколесин, ты можешь эту комнатку мне на время предоставить?
— Да, конечно, ночуйте, живите сколько надо. Я в отделении могу пока…
— Да мне не ночевать. Мне минут на десять. Ну на пятнадцать, если наверняка.
— А чего?
— Повеситься можно у тебя? Я дома хотел, уж и приладился было, но Надька проходу не даёт. Нечего тут, говорит, вешаться. Дом, говорит, не для этого. Вот так, Подколесин! Вот этими вот руками построил дом, а мне в нём даже помереть не дают…
— Зачем же? Так? — растерялся лейтенант. — Может, всё-таки переночуете… лучше?..
— И ты, Подколесин? И ты, сынок? Эх…
— Что вы, что вы, товарищ генерал…
— Слушай, Подколесин, мой последний приказ.
— Слушаю, товарищ генерал.
— Я жить так, Подколесин, не могу. Сам от себя не ожидал, но — не могу. Ты как сказал мне, что не вернулся мальчонка этот, что померещился он только этому сраному математику, так я понял — не могу. Всё надеялся, что выжил он, что не сделал Пантелеев то, что ты ему поручил, а я тебе… Но нет… Я поручил. Ты поручил… Пантелеев сделал. Ребёнка… ребёнка… — генерал оглядывал потолок, — я, значит, я… А его так Машинка любила… А я его… И дочку потерял… Не вернётся она, вот что, пока я не наказан. Чую, заплатить я должен. Собой. Тогда, может быть, и Машинка спасётся. А кто ж меня накажет? Я же крутой! Я их всех… Значит, сам себя я должен наказать. Приказываю — покинь помещение. Дай повеситься.
— Есть, товарищ генерал. Но один только вопрос — застрелиться не пробовали? Это как-то благороднее. По-нашему, по-военному…
— Нет, брат. Иуда повесился. И я, брат, Иуда и есть, а никакой не военный.
— Понял, товарищ генерал. А верёвочка у вас с собой? Не надо ли намылить, на крюк нацепить? Или записку для следствия — никого не винить… Как положено… Я мигом…
— О святая ты моя простота! Услужливость эту твою я люблю, Подколесин, — генерал обмахнул рукавом пальто свои старые потёртые глаза, — но сейчас… сам всё сделаю. Выйди. Вернёшься через пятнадцать минут.
— Есть, товарищ генерал.
Подколесин вышел в коридор. Постоял, почитал надписи на стенах. Добрался до каких-то «пенченеллы из Войвожа комната 23 за всё ответите крысы». Тут прошло пятнадцать минут, подождал ещё пять из уважения к начальнику, вернулся в комнатку.
Генерал так и стоял посередине, уставившись в потолок.
— Что-то ты рано, — не обернулся Кривцов.