— К сожалению… О, несчастный, маленький…
Тянется тягостная пауза. Наконец Госпожа говорит:
— Капитан, ты видишь такие сцены каждый день, каждую ночь. Это твой долг — видеть всё и всех. Не теряй голову. Таких, как Велик, к несчастью… К несчастью, ужасно это, ужасно — но таких маленьких страдальцев и мучеников каждый миг ты видишь… тысячи… И многие из них зовут тебя на помощь. Ты делаешь всё, что должен и можешь. Но всех не спасти.
— О всех я и не говорю, хотя надо бы всех… Я Велика хочу спасти.
— Пока мы не дошли до Арарата, мы никому не можем помочь. У нас нет права даже позвонить в полицию или родителю мальчика. Все наши мысли должны быть только о тех, чьё спасение мы намерены вымолить у Господа. Все наши страсти и силы, вся доброта наша, вся воля и любовь потребуется для этого, и нам нельзя отвлекаться, ты знаешь. Всё для одной цели, иначе Бог не расслышит нас и не поймёт, увидит, что мы не цельны в своих желаниях, что мы рассеянны, суетны; не убеждены, а стало быть, и не убедительны. Добры вроде бы ко многим, а определённо — ни к кому. Ты же это знаешь, сам меня этому учил, зачем я это говорю? Вот воскресим подводников «Курска», вернёмся на берег и первым делом бросимся выручать Велика из беды.
— Что ты говоришь? Он же пропадёт за это время! Неужели не видишь! — раздражён капитан.
— А ты что говоришь! Что предлагаешь?
— Не знаю, — остывает капитан.
— Знаешь! Говори, договаривай до конца.
— Велика надо спасти. О Велике просить скитеров помолиться. А «Курск» подождёт. В следующем году воскресим их.
Госпожа не находит, что сказать, как бы обратившись в столб от изумления.
Архангел не даёт ей опомниться, развивает идею:
— Может быть, прав Юнг, не надо Господа искушать, может быть, не вправе мы просить Пантократора о воскресении моряков… Никто не воскрес, кроме Бога… Не посягаем ли мы тем самым на божественное?
— Так, — выходит из остолбенения Госпожа, — получается, что и в следующем году не воскресим…
— Жалко мне его, так жалко… — уже не знает, что сказать, капитан.
— А тех не жалко, а вот этого, а вот ещё без ноги, а вот там горит? Слышишь, как вопит? Возьми пульт, сделай погромче, а то ты, кажется, совсем не понимаешь ничего, — Госпожа заставляет капитана смотреть на разные мониторы. — Это всё дети, такие же дети, тех же десяти лет. А есть ещё девяти, восьми, двух, двенадцати… Их не жалко? Их когда будем спасать?
А вот смотри, этого кудрявенького мы уже не спасём! Поздно! Вот! И монитор погас! И что? Что нам с этими-то делать??
— Не знаю!
Архангел и Госпожа обнимают друг друга.
— Ты командир. Принимай решение, — вздыхает Госпожа.
— По уставу я решаю сам. Но по традиции мы важнейшие вопросы обсуждаем всей командой, — вздыхает капитан.
— Собери завтра команду. И решай.
— Ты меня поддержишь?
— Ты хочешь спасти именно его, потому что он молит о спасении именно тебя, а не Бога! Это гордыня!
— Ты меня поддержишь?
— Пошли спать.
Они идут спать. Расходятся по разным каютам, не спят. Госпожа размышляет о том, способна ли она последовать за любимым, когда его низринут в ад, как Денницу. Любимый тем временем думает, как бы уговорить Госпожу родить ребёнка.
Юнг бродит по палубе, смеясь и всё ещё приплясывая, посматривает на мачту Махатму и, вспоминая, на какой высоте сегодня побывал, смеётся и приплясывает.