Затем обернулся к столу и рывком перекрестил сначала чаши с похлебкой, а потом всех присутствующих. Отец Панкратий постоял, постоял, согнувшись, и, не дождавшись отдельного для себя благословения, выпрямился, смиренно потупил очи.
Епископ сел за стол. Сели и остальные. И протянули было к мискам ложки, но Питирим остановил:
- Мой обычай выбирать себе чашу с пищей по своему смотрению. Хозяйка, возьми мою чашу, а твою давай мне...
Отец Панкратий с преувеличенной готовностью засуетился. У Варсонофия глаза забегали. Попадья в недоумении отодвинула свою чашу епископу, а его взяла себе. После этого принялись за остывшую похлебку; дети пищали в углу. Звали мать. Питирим ел поспешно, не глядя ни на кого, кончил раньше всех и сказал среди общего молчания:
- Раскольщики брынские, поморские и иные не верят обращению в православие керженских скитников... и иных людей древнего благочестия, - и указал рукою на Варсонофия. - Вот он перед тобою, вождь скитожителей керженских. Царю едет свидетельствовать отречение от страннических и иных ересей...
Варсонофий жалко улыбнулся.
- Требоисправление и тонкое слово вразумительное мудрого владыки открыли нам свет истины...
Отец Панкратий провел рукой по своей пышной шевелюре и сладчайшим голосом, совершенно неподходящим при его солидности, сообщил:
- Злые духи свергнуты во мне владыкою уже будет тому как пять лет, и ни разу они не оживали в душе моей, хоть и был я искушаем людьми не однажды.
К отцу Панкратию в дом пытались заглянуть шабры, любопытствовали, увидев возок, подъехавший к поповскому дому, но Питирим не велел никого принимать. Шабры лезли к ямщику, поившему на дворе лошадей, - ямщик отмалчивался, точно и сам в рот воды набрал. От всего этого любопытных число стало возрастать и самая степень любопытства углубилась. Епископ видел в окно нараставшую на улице толпу и хмурился.
- Что за народ? - подозрительно спросил он Панкратия.
- Здешние... Сельские...
- Никто не должен знать, что еду я... Если узнают, берегись тогда. Не пощажу.
Отец Панкратий крикнул жене:
- Детей не пускай на волю!
- Ладно, - откликнулась та плачущим голосом.
- Стрелять умеешь? - спросил Питирим с усмешкой Варсонофия.
- Не приходилось.
Епископ рассмеялся.
- Эх ты, просвирня! А многие ли у вас из скитников умеют стрелять?
- Почитай что никто.
- Дурные, немысленые люди. Против царя идут, налогов платить не хотят, а чем защищаться вам?
- Словом господним такие люди защищаются.
Питирим хитро улыбнулся.
- И вот мы едем, а на нас нападут разбойники, - защитит ли нас слово господне? Говори правду, не ври.
- Не знаю, - совсем опешив, ответил Варсонофий.
- А думал ли ты, что значит: "Поднявший меч от меча и погибнет"?
- Скудость разума не позволила.
- А это значит, что и у той и у другой стороны в руках мечи должны быть... Плохо вы понимаете святое писание, и от сего скиты ваши погибнут. Самый мудрый у вас и опасный был "лесной патриарх", Авраамий, но и он ныне в цепях и отправлен мною за свой ум в Преображенский приказ...
Перед вечером епископ и Варсонофий отправились дальше. Провожать себя Питирим никому не позволил. В сани уселись во дворе. Закрыли повозку так, чтобы не было видно, кто сидит в ней, и стрелой помчались по дороге за околицей дальше, вон из села. Только снег засверкал.