Организатор Концов оказал сопротивление, уклонившись от первого пинка, за что поплатился восемью выбитыми зубами. Поэтесса Алла Небесинская попыталась защищаться лакированной сумочкой, из-за чего лишилась изрядной части своей прически. Коля Кокошников некоторое время прятался, завернувшись в занавес. Галина Опахалова от волнения так вспотела, что наручники с нее сваливались, и их пришлось заменить резиночками для волос. Чтобы удержать Романа Буйного, три милиционера сели на него верхом и еще двое держали его за волосы. Легче всех было Сержу Нелюдимову. Сразу после начала операции он ушел в себя и перестал замечать окружающих.
Кто-то возмущался вслух. Кто-то стонал. Но никто не удивлялся неожиданному напору работников милиции. Все ведь понимали, что этим вечером милиция уже не была обновленной. Но все еще оставалась великой…
… Она подошла. Я отстранил ее.
— Дай футляр, — сказала она. — Я спрячу скрипку.
— Не дам, — сказал я.
Она по-детски насупилась:
— Я так не хочу. Я устала. Давай спрячем скрипку и пойдем домой. Ко мне домой…
— Не пойдем, — сказал я.
— А что ты еще хочешь делать здесь? — спросила она. — Я тебе все показала. Ты был очень хорош.
— Тебе виднее…
Она отступила на два шага. Голос ее изменился.
— Я ведь не навязываюсь, — сказала она. — Не хочешь — не надо. И не провожай меня. Обойдусь. Дай футляр.
Я прислушался к ночному городу. Кажется, началось. Я тихо засмеялся. Там, где раньше был военный завод, осыпалась стеклянная крыша банановой теплицы. Тихий перезвон дополнял странный звук, как будто кто-то давил ногами сырые грибы. Я был уверен, что это прорастают убранные за ненадобностью рельсы. Земля дрогнула. С домов начала осыпаться штукатурка. Половина фонарей погасла. Многие окна домов потрескались и оказались залеплены обрывками скотча. Я уже не мог смотреть на эти дома. Они казались мне ничтожными уродцами по сравнению с многоэтажными демиургами Нью-Йорка.
На улицу выполз человек. Я был счастлив видеть его. Это был не мыльный пузырь, это был самый настоящий человек из прошлого, в куцем пальтишке, перевязанном тесемкой, в валенках. Он посмотрел на меня мутными глазами, и я увидел, что у него не хватает зубов и что на лбу у него шишка.
— Менты козлы… — сказал он и вдруг заорал: — А ну, мент! Поди сюда! Чего вылупился? Думаешь, Сталин помер, так все можно, что ли? Эх!..
— Кто это? — спросила скрипачка.
— Это алкаш, — ответил я. — Русский алкаш. Пойдем, мне тоже есть, что тебе показать. Ты хотела проснуться? Просыпайся.
Я вел ее на площадь.
Воздух тоже изменился. Мне показалось, что нос у меня забит свинцовыми опилками. Я вспомнил, что раньше по всему городу стояли заводы. Значит, все они снова появились. И идти было трудно. Мы все время запинались и скользили. На тротуарах лежал толстый слой бугристого льда.
Президент катался на лыжах на виду у всего города. Но ветшающему городу было не до президента. Президент был отлит из бронзы. Вокруг статуи лежали горы живых цветов. Они скукожились на морозе. Я пошел прямо сквозь цветы, раскидывая их ногами. Скрипачка остановилась поодаль.
— Что… что ты хочешь делать? — крикнула она.
Я махнул указкой.
— Смотри!
Я ожидал, что это будет звук, как если бы уронили крохотный медный колокольчик. Хотя, может, он и был, но в ушах у меня уже ревел будущий Нью-Йорк. Поэтому мне показалось, что статуя исчезла бесшумно.
Я посмотрел под ноги. Цветы тоже исчезли.
Послышался вой сирен. Он приближался со всех сторон.
Скрипачка упала на колени и уронила скрипку.
— Что это?!.
— Это менты, — ответил я, посмеиваясь. — Ловят меня.
— За что? Неужели ты… Что у тебя в моем футляре?..