Дойдя до угла, поворачиваю обратно и возвращаюсь к нашему подъезду под неумолчное и въедливое ворчание старушки с первого этажа. Она, резонно, с ее точки зрения, высказывает возмущение. По поводу того, что заглядыванием в чужие окна я смущаю ее покой. Тот самый, которого она ждала всю жизнь. Я вспоминаю: мне пора, пора...
- Миленький, где же ты так долго был? Ты же знаешь, как одной ждать...
Я понимаю ее тревогу. Одному ждать действительно невыносимо. Независимо от того, что ждешь. И мы стараемся не оставлять друг друга наедине со временем.
Я сажусь рядом, беру ее ладони в свои и начинаю ей рассказывать мой сон:
- Смешно... Мне приснилось, что кто-то позвал меня. Я встал и... пошел. А проснулся посреди комнаты!
Мой рассказ ее не успокоил.
- А.. а я? Где была я? Почему тебя одного позвали?
- Нет, и тебя звали. Но ты крепко спала. И это хорошо. Во сне не так утомительно ждать.
Она соглашается. Но тут же спрашивает:
- Ты бы так и ушел один?
- Нет, конечно, что ты. Я же сказал... Я проснулся. Чтобы вернуться за тобой.
- А потом? - требует она. - Что было потом?
- Потом?... Ну... Я посмеялся и лег.
- А голос? Какой был голос?
- Очень простой, хороший. Словно друг на улице окликнул.
- Хм... Друг... Друзья...
Она смотрит с подозрением. Глаза покрываются влагой.
- Тебе нельзя волноваться, - напоминаю я. - И вообще - это все сумерки. Вот подожди, я включу свет.
Я дергаю шнурочек раз-другой. Лишь с третьей попытки мне удается вызвонить свет.
Она тут же говорит?
- Так я и знала... Какая гадость... возмутительно...
И с негодованием смотрит на градусник.
- Ну, перестань. Просто к вечеру стало прохладнее. Так всегда бывает.
- Нет, - настаивает она. - Не всегда. Он чувствует мое приближение. И как только видит меня, сразу опускает свой столбик на градус. Вот стоит мне сейчас выйти, он тут же поднимется. Сейчас увидишь...
- Ради Бога, сиди. Ведь если ты выйдешь, мы оба окажемся в одиночестве.
Действует. Замирает.
На свет тем временем летит всевозможная насекомая живность. потолкавшись в хороводе вокруг лампочки, рассаживаются по любимым местам и тоже начинают ждать.
Желтый мотылек пристраивается у нас над головой. Мы оба поворачиваемся к нему. Сейчас, со сложенными крыльями, он уже не похож на порхающий фонарик. Скорее на тыквенную семечку. Три коричневых пятнышка на крыльях.
Я тихонько дую на него. Он сердито обтирает усики лапкой и бочком перебирается подальше от меня. Но не улетает.
- Не выносит русского духа, - говорю я.