Он ничего не видел все время — плотно закрыл глаза. Но не мог он заткнуть себе уши — он слышал все. Нет, он должен умереть!
Кари с трудом развязывал прочную веревку, от которой вздулись и онемели ноги.
А спустя еще несколько мгновений он плелся к лужайке, к ней, к своей Гудрид. Не ведая зачем, повинуясь некой силе, словно лунатик…
С первого взгляда Кари решил, что Гудрид мертва, и почел это за благо. Но, опустившись на колено, убедился, что Гудрид жива, точнее — что в ней теплится еще то, что называют жизнью. Лицо ее было мертвенно-бледным, с кровавыми подтеками на щеках и на шее. Он бессознательно направился к воде и принес ее в кожаной шапке. Вылил всю на лицо Гудрид.
Она вздрогнула. Сквозь мутную пелену увидела его. И нашла силы, чтобы приказать:
— Уйди! Не смотри на меня!
Он стал к ней спиной и зашептал:
— Гудрид, я слышал все. Я был привязан к дереву, во рту у меня был кляп… Гудрид, ты должна жить…
— Жить! — сказала она, рыдая. — Жить? Для чего?
Он не знал — для чего…
Она всхлипнула и затихла. Он медленно повернулся к ней.
— Отвернись! — приказала она шепотом.
— Гудрид, я отомщу и за тебя, и за себя.
— Зачем?
— Чтобы уехать потом из этой проклятой страны. Чтобы бежать отсюда! Тейт был прав, но я не послушал его: надо было бежать. Бежать вместе с тобою.
Она плакала, плакала навзрыд. А он не успокаивал ее. Можно ли успокоить девушку, ставшую добычей зверья?
— Плачь, — советовал он, — плачь и не жалей себя. Со слезами уходит горе. Хочешь, и я поплачу вместе с тобой?
Что мог он предложить дороже слез? Слез поруганной любви. Слез глубочайшей из обид…
— Гудрид, — сказал он тихо, — скальд говорил, что в жизни случается многое. Он учил, что нет более жестокой шутки, чем жизнь. Я не верил. А скальд был прав.
Потом они долго-долго молчали. Недоставало слов ни ему — для утешения, ни ей — для жалобы.
— Гудрид, — сказал через какое-то время Кари, — если моя любовь может послужить тебе хотя бы малым утешением, то прими ее.
— Ты говоришь о любви?
— Да.
— После всего, что произошло?
— Да.
Она прижалась щекою к земле и зарыдала горше прежнего.
Он наклонился к ней, прижался щекою к ее щеке.
И слезы их слились в один поток…
Часть пятая
I