Пастораль сорок третьего года. Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я выбираю города, которым грозит опасность, но я еще настолько ценю жизнь, что тех мест, где болезнь в разгаре, избегаю. В путешествиях я опережаю «черную смерть» или езжу вслед за ней, как рыбка-лоцман, которая плавает впереди акулы, или как шакал, который плетется за царем зверей. Часто эта игра так увлекательна, что мне кажется, будто я принимаю участие в войне, в маневрах и походах, требующих тонкого расчета, а мне, кроме того, необходим еще и немалый опыт и знание болезней, моих союзников, от которых я все же держусь на известном расстоянии.

Глядя на опутанную странной сетью дорог и рек старую карту, которую мне так хотелось заполучить в собственность, я видел большую часть моей богатой приключениями жизни, которая проходила в обществе «черной смерти»; я видел, как прокрадываюсь в города, куда она, может быть, тоже придет или откуда, возможно, уже ушла; вместе с ней я делаю крюк на дороге, избегая как деревень, не затронутых заразой, так и таких, где в живых осталась только одна старуха; я упрямо остаюсь на берегу широкой реки или переправляюсь через нее там, где этого никто другой не сделал бы; я видел себя в корчмах бросающим игральную кость, которая должна определить мой путь, потому что многое зависит от случая, который, однако, можно подчинить своей воле; вникающим в тайный смысл слухов, рассказов и преданий, прогнозов врачей, полета стервятника; ускользающим от армий, или следующим за ними, или проходящим сквозь них. Для меня самое волнующее — не то, каких женщин я буду любить в этом городе, там, за городскими стенами, а то, каких мертвецов, какие похороны я там увижу! Встречу ли я там докторов с длинными черными масками на лице и с целебными травами или они к тому времени уже покинут город? А когда я попадаю через ворота в город, какое удивительное чувство безопасности и одновременно страха охватывает меня! Когда же я люблю женщину (а в них нет недостатка: во времена заразных болезней каждый особенно усердно предается служению Венере и наибольшим успехом пользуется тот, кто находится на короткой ноге с нечистой силой и по кому это видно — а по мне видно), то как объяснить внезапное головокружение и тяжесть в ногах: наслаждение ли это приближается или черная смерть, предавшая своего союзника и наносящая ему удар?

Я мог бы наполнить толстые книги описанием того, что я видел и слышал, путешествуя таким образом, впереди или позади моего могущественного покровителя, подобно тому как мягкий свет планеты, которую я только что упомянул, перед восходом или заходом солнца сливается со светом великого светила. Я мог бы рассказать о корысти, стяжательстве и жестокости; о вспышках ненависти, которая прежде выдавала себя за любовь, или о любви, которая заставляет бросаться на посиневший труп и покрывать его поцелуями; о родителях, в страхе покидающих своих детей; о безразличии, братоубийстве, распущенности, извращениях, людоедстве, безумии, суеверии. О церковных процессиях, которые вдруг обращаются в паническое бегство, бросая святыни; и о священниках, внезапно падающих мертвыми во время службы; о походах и осадах, прекращающихся, не успев начаться, по милости миротворца — смерти. О заразе, оскверняющей спокойное угасание старости; о дедах, предающихся разврату отчаяния, в то время как умирают внуки; о несостоявшихся свадьбах; о попойках, на которых никто не встает живым из-за стола; о голых женщинах на улицах; о городах, внезапно опустевших из-за слуха, высосанного из пальца или пущенного каким-нибудь шутником (которого потом четвертуют); о людях, по-царски одаривающих или сжигающих ведьм; о магах, наживающих огромные богатства; о пляшущих толпах, которые тянутся по дорогам; о религиозных фанатиках, наполняющих воздух щелканьем бичей; о сотне девственниц, утопившихся в озере; о животных, которых судят и казнят или молят о прощении; и об отрезанных у живых людей частях тела, вывешиваемых на алтарь; и о таинствах черной магии, предписывающих есть сушеные корни мандрагоры, вымоченные в человеческой крови. «Черная смерть», проказа и колдовство смешиваются в сознании людей в ужасную троицу. К каким только снадобьям и пожелтевшим фолиантам, рецептам, заклинаниям и тайным службам, посвящаемым святому Року, покровителю больных чумой, к какой мешанине из всех наук и религий не прибегают люди, желая победить это бедствие или преградить ему путь. Но, имея основания похвастаться некоторой доверительностью, существующей между нами, я знаю, что оно столь же мало обращает внимание на гербарии, которые суют ему под нос благонамеренные шарлатаны, как и на плач ребенка, которого только что обобрали. Это бедствие, которое люди прозвали бичом господним (какой вздор!), не так легко победить, и поэтому моя тактика, которая заключается в том, чтобы найти его и путешествовать вместе с ним, только на некотором расстоянии, далеко не самая глупая. С годами учишься многому: моментально удаляться при первом же серьезном нападении, нюхом чувствовать трупы, сжигать заразные одежды и вещи, и наконец, я не отрицаю действия некоторых целебных трав. Но самое главное — найти общий язык с «черной смертью», побрататься с ней, не бояться ее, использовать ее ради своей выгоды. Например, ради такой невинной выгоды, как возможность пожить в городе или деревне, не опасаясь нападения шайки заклинателей бесов! В этом куда меньше стремления выгадать, нежели в том, что я наблюдал среди других людей.

Я говорил о случае. Действительно, в моей жиэни непредвиденные события играли примечательную роль и она не оказалась для меня роковой лишь потому, что случай с самого начала входил в мои расчеты. Особенно в первые годы, когда я был новичком, который еще немногому научился у своего черного учителя, я часто попадал впросак, пожалуй, даже еще чаще, чем обычные жертвы, которые ждали нападения у себя в городах иногда с полной покорностью судьбе, иногда нет, но всегда пассивно, тогда как я, все время находясь в рискованном движении, увеличивал опасность, разыскивая и одновременно избегая ее. Если кто-нибудь и есть, кто может судить, как неосмотрительно действует судьба, то это — я!

Итак, осенью, в сумрачный октябрьский день, когда солнце закрывала тонкая дымка, я находился на берегу реки. Позади себя я оставил город, который тоже не буду называть, где под постоянной угрозой заразиться предавался фантастическим оргиям. Широкая дорога жалась к реке, которая, как бы спасаясь бегством, без всяких, впрочем, шансов на успех, разлилась в виде большого озера. Поодаль, стиснутая начинающимся предгорьем, она довольно неожиданно сужалась, и течение ее убыстрялось. В самом широком месте была переправа; на другом берегу дорога шла дальше, к деревням, где я бывал раньше и где, насколько я знал, еще не было чумы. Туда я и хотел попасть. Никаких мостов в округе не было. Сама природа как бы предназначила для переправы это самое, широкое место с медленным течением. За последним поворотом дороги я увидел несколько низеньких домов, рыбачьи сети, большие лодки, вытащенные на берег, развешанные для сушки паруса. Солнце казалось бледным диском, и далеко впереди в его неуверенном свете вырисовывались цепи гор.

Подойдя к переправе, я увидел, что я не единственный путник. На скамейке у рыбацкого дома сидели люди и ждали, пока лодочник подготовит свое утлое судно. Я держался в стороне. Заплатив, первым вошел в лодку. За мной последовали остальные. Когда я уже уселся на скамью, мое внимание привлекла девушка на берегу, которая явно была здешней и не собиралась с нами. Она казалась очень молодой. Ее полная грудь, волосы и смуглая кожа так сильно взволновали меня, что я чуть было не сошел обратно на берег, попав под власть того неодолимого желания, которое иногда на мгновение овладевает нами в пути, словно хищная птица, парящая в воздухе, влекомая вниз то ли собственной тяжестью, то ли манящим очарованием жертвы. Но как только девушка увидела меня, она закричала, закрыла лицо руками и исчезла. Лодку уже оттолкнули от берега, и мы медленно покачивались в ожидании первых взмахов весел. У перевозчика, старого и сгорбленного, но еще сильного, была обильная шевелюра и круглая борода, закрывавшие ему уши, вместо которых виднелись два медных кольца. Впрочем, я сидел спиной к нему и мое внимание было сосредоточено на моих спутниках — крестьянине, богатом купце, монахе и молодом человеке с женщиной на сносях. Движения гребца я видел только краем глаза. И вот неожиданно на берегу снова показалась девушка, а за ней два молодых парня. Она кричала, стараясь, чтобы слова предостережения или проклятия долетели до нас через те десять-двадцать метров, которые уже пролегли между нами. Один из парней кувыркался и пел — это явно был деревенский дурачок. Девушка снова закрыла лицо руками и, издав последний возглас, похожий на крик птицы, скрылась навсегда. «Она чует дурной глаз», — пробормотал за моей спиной перевозчик. Он стал грести сильнее, наискосок против течения; домишки постепенно уменьшались, а свежий ветер становился все заметней, как будто мы выплывали на сквозняк. Лодка была широкая и довольно длинная, в ней было три скамьи; на дне, покрытом водой, которая плескалась в двух отделениях взад и вперед в такт движению, лежало весло, короткая мачта и свернутый в толстый рулон кусок парусины, только что просмоленный и исписанный серыми буквами, а на носу находились паруса, канаты и прочие снасти. Лодка шла хорошо, но, когда мы вышли на середину реки, перевозчику пришлось попотеть, так как поставить парус не позволяло направление ветра.

— Переправа длится двадцать минут, — отрывисто и невнятно произнес крестьянин, который находился ближе всех ко мне. В эту минуту монах, который сидел, поджав ноги, чтобы не замочить их, начал вслух молиться; купец беспрестанно осенял себя крестным знамением, а молодая женщина устало склонила голову на плечо своего спутника. Мне довольно скоро стало ясно, что мои попутчики находились в отчаянии, измотанные многими месяцами страха. Даже крестьянин, который казался тупым, как животное, бежал от «черной смерти», жертвой которой стала вся его семья. Богатый купец бросил все, спасая свое жирное тело (кожа на нем уже висела заметными складками), а молодая женщина искала незаразное место, чтобы быть в безопасности хотя бы на время родов. Разговор шел о разбойниках и о шайках солдат. Беда никогда не приходит одна. Несчастья, как птицы или рыбы, собираются вместе в стаи или косяки. Война способствует болезням, болезнь вызывает нищету и, таким образом, беспорядки, ярость и безбожие, и все это ведет к новым убийствам, к новым жертвам. Мне это было хорошо известно, так как я не в первый раз путешествовал по заразной местности, но более беспомощных и дрожащих беженцев мне никогда еще не приходилось встречать! Монах, завершив молитву, говорил больше всех. Он, по его рассказам, ухаживал за больными и видел, как вымирают целые монастыри; по его виду можно было заключить, что он много пережил: это был тощий и потрепанный человек с почти незаметными, но тем не менее неизгладимыми морщинами, которые для меня были неопровержимыми признаками жизни, прожитой в лишениях. Из-под его капюшона выбивались седые волосы, подбородок был покрыт рыжей бородой. Он обращался главным образом ко мне и, надо признать, говорил, как образованный человек. Однако ему неприятно вторили тяжелые вздохи толстого купца, плевки крестьянина и бессодержательные слова, которыми молодой человек старался приободрить свою жену. Она почти спала на его плече, с которого ее голова постоянно сползала; ее лицо, распухшее и некрасивое, напоминало лицо утопленника. Рядом с ними стояла корзина с курицей.

На горизонте виднелась цепь гор, которая качалась вместе с нами, как медленно бредущее стадо. У их подножия выстроились в ряд деревни, трудноразличимые отсюда; на какое-то мгновение показался узкий проход, через который устремлялась река, но потом его снова закрыл спустившийся туман. Большие птицы или летели против ветра, или садились вдалеке в прибрежные камыши. Умиротворенно погрузив руку в воду, я весь отдался покачивающемуся движению лодки. Время от времени мое лицо обдавал порыв ветра и я ощущал запах смолы, идущий от паруса; время от времени я слышал разговор и вздохи, скрип уключин и пыхтение паромщика позади меня; время от времени я видел лица: суровое, толстое, два молодых, которые то заслоняли друг друга, то расходились, двигаясь в ритм качке.

«Я нашел траву, которая, если ее сварить и принять внутрь, предотвращает болезнь. Но у нее такой плохой вкус, что сразу же вызывает рвоту, и поэтому она обычно не оказывает воздействия», — рассказывал монах. Купец развел руками. «Не говорите мне про лекарства. Я потратил половину своего состояния на врачей, и все равно моя единственная дочь умерла», — вздохнув, произнес он и вытер глаза. «Значит, вы недостаточно много молились, лучше отдали бы ваши, деньги церкви», — сказал монах и продолжал распространяться о чудесных случаях исцеления с помощью восковых изображений, подвешенных к алтарю. Я указал ему на противоречие — зачем же искать травы, если можно с большей пользой употребить время на молитвы, пост и пожертвования? «Но бог ведь дал нам также и травы, а я еще забыл сказать, что мое средство действенно только тогда, когда оно освящено», — строго посмотрел он на меня. Купец снова, воздев руки к небу, покачал головой, крестьянин продолжал плеваться, а женщина начала похрапывать. «Скотина у меня пала, от этого ничто не поможет», — проворчал крестьянин. А позади меня глухо, как из пустого погреба, раздалось: «А у моей дочери не все дома». Видимо, монах был единственным в этой компании, у кого еще сохранилась жизненная сила и разум. Особенно глупый вид был у купца с его грубым лицом и слезящимися выпученными глазами; его куртку на меху скоро отнимут грабители, я знал, что их будет много на том берегу.

Мы были уже на середине. Часто мимо проплывали обгорелые черные доски. Небо казалось высоким и бесцветным. Странно было чувствовать себя таким одиноким на воде. Слова и звуки пролетали, как бы не касаясь меня; я слышал только ритмичный скрип уключин и шум ветра. Я задумался над тем, как здесь живется перевозчику, и меня охватила жажда покоя и размеренности: может быть, и у меня была бы дочь, у которой не все дома, или хотя бы даже и умершая дочь, или по крайней мере была бы скотина, или храпящая жена. Помечтаем дальше: долго ли еще плыть нам? На одно мгновение я забыл всю убогость, страхи и ничтожество своих попутчиков. Что хорошего в том, чтобы скитаться по белу свету, словно ты стервятник, жить за счет страха, распутства и преступлений; ведь кем я был, как не мародером, чего мне ждать от будущей жизни, кроме ада, если он существует? Лихорадочная жизнь, минутная дружба и любовь; подобно могильщику, я живу за счет гибели других; ах, если б променять свою судьбу на мирную жизнь в здешних местах, на эту реку, на эту лодку!

Монах снова начал рассказывать, это был длинный рассказ все на ту же тему, и, за исключением спящей женщины, все жадно слушали его.

«Может быть, не все вы знаете, что эта страшная болезнь, которая есть не что иное, как божья кара, распространяется, не зная преград. Если бог захочет покарать нас за наши грехи, он разит через горы и моря или посылает ангела мщения. А некоторые еще утверждают, что заболеть можно якобы от соприкосновения с покойником или больным! Вот послушайте-ка: много лет назад, во время первой эпидемии, я служил капелланом у одного дворянина, у которого было большое и богатое имение. Он так любил пышность, что заставлял меня носить золотой крест; мы ели на золотой посуде и пили из хрустальных кубков. Его замок стоял на высокой горе. Но однажды замок осадили заклятые враги моего господина. Все входы были закрыты, замок был хорошо укреплен, провианта у нас хватило бы на годы. Оборона не вызывала трудностей, и, чтобы отразить нападение, хватало нескольких лучников у бойниц. Никто не входил, никто не выходил. К нам даже не залетала ни одна стрела, ни один камень, так тщательно все было перекрыто. Это продолжалось много месяцев. И вот на наших глазах вражеские ряды стали редеть от болезни, которой мы тогда еще не знали. Они не отступали только потому, что хотели отомстить — они думали, что мы повинны в их несчастье. Но тогда рыцарь возгордился, стал пьянствовать и тиранить свою жену. Я защищал ее как мог и пригрозил ему божьей карой. Ничто не помогало, ничто. Она превратилась в тень, но, учтите, не была больна. В постели он таскал ее за волосы. Я все повторял свои угрозы. И вот, когда последний вражеский солдат умер или, может быть, в отчаянии бежал и осажденные, открыв все ворота, с ликованием вышли за пределы замка, в тот самый день наш дворянин упал, почернев, как осужденный после Страшного суда, и в то же мгновение умер. Больше никто не заболел. Отравить его не могли, потому что он был подозрителен, как никто другой, и заставлял своего слугу пробовать всю пищу. Поверьте мне, если бы среди вас был закоренелый грешник, чьи деяния вопиют к небесам, то даже на этом озере бог смог бы ниспослать ему ужасную кару, хотя здесь на многие мили в округе нет ни одного больного, а этот ветер чист, как божье дыхание в первый день творения!» К счастью, он спохватился, поняв, что трудно найти менее подходящую аудиторию для проповеди, хотя по своим наклонностям он был бы и не прочь ее произнести. Пожалуй, я один слушал внимательно. Все, что было связано с «черной смертью», вызывало у меня интерес, особенно ее поразительные уловки и хитрости, которые я вовсе не объяснял божественным вмешательством. Я высказал предположение, что зародыш болезни был занесен ветром, или птицей, уронившей перо над замком, или слугой, который все-таки тайком выходил за ворота, быть может замышляя измену. Но монах, упрямство которого не уступало его аскетизму, ничего не хотел слышать и утверждал, что доступ в замок был закрыт для людей, животных и сил природы. Купец под впечатлением слов монаха тоже пустился в рассказы, настолько несвязные, что никто не мог бы их пересказать. Молодой человек молчал, женщина храпела, крестьянин плевал, а лодочник у меня за спиной, который, казалось, пропустил весь разговор мимо ушей, продолжал бормотать что-то о дурном глазе.

Я был рад, что мы наконец приближаемся к противоположному берегу. За камышами вырисовывались хижины, деревья и поля, однако людей я не видел. Да и у кого могло бы появиться желание переправиться в то опасное место, которое мы только что покинули? Течение стало слабее, ветер утих.

Но я хотел еще кое-что спросить у монаха. «Святой отец, — обратился я к нему, — считая происхождение этих бед сверхъестественным, вы постоянно упоминали о гневе божьем. Я не собираюсь подвергать сомнению эту возможность, но мне хотелось бы все же знать ваше мнение относительно объяснения, противоположного вашему: не является ли „черная смерть“ игрой…» Меня прервал какой-то резкий звук, священник вздрогнул и оглянулся. Женщина, неожиданно пробудившись, привстала, раскрыла глаза, ярко-синие и неестественно широкие на водянистом, распухшем лице, указала рукой в мою сторону, вскрикнула, потом что-то прошептала, как сомнамбула, и снова погрузилась в сон. Я уверен, что ни крестьянин, ни перевозчик ничего не заметили, а купец ограничился тем, что посмотрел на меня с подозрением. Молодой человек спал. Что слышала и видела эта женщина, что она узнала во мне? На одно мгновение мне почудилось, что она теснее связана со мной, нежели со своим спутником. Но как? Может быть, ее ребенок будет похож на меня? Эти мысли слишком быстро промелькнули у меня в голове, и я не смог полностью уяснить их себе. Монах сделал мне знак молчать и не задавать неуместных вопросов. Все уже успокоилось. Каждый снова заговорил о своем: крестьянин — о скоте, купец — о деньгах и своем дитяти, а монах читал молитвы. Гребя одним веслом, перевозчик стал подгонять лодку к берегу, к деревянному причалу, наполовину скрытому в камышах. Я хорошо помню это мгновение — мы все привстали, нагруженные мешками и узлами, женщина тихо стонала, уже не обращая на меня внимания, а перевозчик напряженно греб, глядя назад. Из камышей вылетели утки, вода клокотала вокруг лодки.

Лодка остановилась, можно было выходить. Канат, закинутый на сваю, придерживал лодку, перевозчик помогал пассажирам вылезать. Я пропустил вперед всех по очереди — женщину, молодого человека, купца, монаха; все они не без труда выкарабкались на берег и, немного помедлив, отправились восвояси. Никто не попрощался со мной, а перевозчик явно не собирался мне помочь. Ворча, он вернулся в лодку, наверно чтобы отыскать еще один канат и привязать корму. Мне пришлось ждать, когда лодка встанет во всю свою длину вдоль причала, чтобы тогда выбраться на берег без помощи, которой я, верно, не стоил. Все время невнятно бормоча про дурной глаз — очевидно, он и вправду подразумевал меня, — он возился рядом, разыскивая что-то под снастями и парусиной, скатанной в рулон и прислоненной к одному из бортов. Казалось, он никак не может найти то, что искал. Может быть, он искал и не канат, а что-то другое. Вдруг он показался мне полоумным, как его дочка и, наверное, вся его родня. И тут же я услышал протяжный крик. Перевозчик отскочил, толкнув меня. Его шапка и вместе с ней капли воды пролетели около моих ушей; он двигался шаткой походкой, прыгал через скамейки, закричал еще что-то и, пытаясь выбраться на берег, упал между лодкой и причалом и остался висеть в таком положении, болтая в воде ногами. В это же мгновение снова раздался истошный женский крик, который был подхвачен и продолжен лаем собак.

Но больше я уже не обращал внимания на все это. Да и как я мог замечать что бы то ни было, если полуразвернувшийся рулон парусины у моих ног приковал все мое внимание, как я мог обращать внимание на что-нибудь еще, кроме этого сильно просмоленного и довольно приятно пахнущего предмета, который, однако, скрывал под собой еще нечто, помимо канатов для лодки, — ведь там была моя приятельница, «черная смерть».

Вот тогда-то я и увидел в первый раз вблизи жертву черной смерти. Что это за раздувшаяся синеватая медуза? Это рука. Я откинул парусину с трупа целиком. Еще молодой человек, одетый, но с обнаженной грудью, на которой лежала вторая сведенная судорогой рука. Ноги согнуты в коленях. Волосы мокры от воды на днище. По всей вероятности, он, уже будучи больным, спрятался под парусину, чтобы незаметно переправиться через реку. Задохнувшись и потеряв сознание, он умер там совсем недавно. Лицо и грудь его были покрыты большими лиловыми пятнами с грязно-желтыми подтеками и красными точками. Рука, лежавшая на теле, почти совсем почернела, на ней были язвы. Изо рта высовывался язык черно-синего цвета. Глаза были открыты и налиты кровью. Мне пришло в голову, что в рассказах было много преувеличения, труп напоминал радугу, и я понял, как сильно врал монах, говоря о рыцаре, который упал совершенно черным, как осужденный на Страшном суде. То, что лежало у моих ног, было очень человеческим, а вовсе не божественным или дьявольским; одежда выглядела бедной, как у батрака, светлая мокрая борода словно бы добавляла еще одно цветовое пятно.

Вот в таком-то виде я и увидел свою приятельницу. Потом я часто встречался с ней, но именно в эту первую встречу осознал силу, превосходство жизни над смертью. Опасность черной смерти заключалась в самой жизни: живя, человек боялся, живя, он заболевал, терял сознание и умирал. Труп, в который он превращался, в свою очередь становился источником опасности для живых, разбегавшихся в разные стороны, или спокойных, подобно мне. Как только человек превращался в труп, черная смерть отступала: для нее он был тогда слишком уж спокойным, слишком неподвижным, ее гораздо больше привлекал к себе как живой мозг, в котором возникает, растет, искажается и развивается ужас ее образа, так и гонимые страхом стада людей, города, охваченные раскаянием или бунтарством, армии, бегущие в беспорядке, молодые белолицые женщины, которые кричат, как птицы, такие люди, как этот жирный купец и недотепа перевозчик. Я с удовольствием взял на себя роль «черной смерти» — подошел к перевозчику и стал трясти его так, что вода закипела у него под ногами. «Негодяй, ты забыл последнего пассажира, который заплатил к тому же двойную цену!» Со смехом я перепрыгнул через борт и оказался со своим багажом на деревянном помосте на берегу. Передо мной простиралась длинная, бесконечная дорога; я чувствовал себя сильным и здоровым, избранным, чтобы сеять вокруг себя смерть и разрушение, заражать моим взглядом и дыханием целые деревни.

И тут я увидел моих спутников. Чего они испугались: трупа или меня? Надо полагать, что они боялись меня в течение всего времени, что мы переправлялись, особенно после внезапного и пугающего пробуждения молодой женщины. Труп они вряд ли видели, потому что отошли уже метров на пятьдесят, когда я развернул парусину. Но они явно бежали! Может быть, они думали, что я хотел ограбить их, как и перевозчика, чей крик они слышали? Как бы то ни было, это было захватывающее зрелище, причем проявлялись такие качества, которых я и не подозревал в этих людях. Впереди, быстрее всех, бежал толстый купец. Казалось, его большой живот вот-вот отвалится. Его пыхтящее дыхание в холодном осеннем воздухе четко обозначалось в виде облаков пара. Меховая шапка сползла у него на одно ухо, а другое покраснело, как петушиный гребень. За ним трусил крестьянин, который, увидев меня, закричал от страха, он держал свой посох перед собой, как будто эта палка могла увеличить его скорость. Он шлепал по лужам на дороге, как по грязной пашне. Мужчина с молодой женщиной бежали взявшись за руки, и было удивительно видеть, какой она оказалась на самом деле, окончательно пробудившись. Подгоняя своего спутника, она язвительно ругалась срывающимся от злости голосом, грузное ее тело колыхалось не меньше, чем туша купца. А где же спокойный и сдержанный аскет, который не боялся даже рыцарей? Оказалось, что монах страшно хромает, он постоянно оглядывался с испуганным видом и, конечно, не был самым смелым из всех пятерых. Его желтая бородка прыгала в такт шагам, убегая, он приподнял рясу, и на бегу его босые ноги, белые, с покрасневшими икрами и в черной грязи, являли собой сочетание цветов, которое мне на какое-то время напомнило то, что я только что оставил. И подумать только, что эти люди двадцать минут сидели прямо на «черной смерти»! Как закричали бы они, а может, и упали бы без чувств, если бы узнали правду! Я следовал за ними на расстоянии, не имея возможности догнать их, а они спотыкались, прыгали и летели как безумные, слишком быстро для меня, хотя мне очень хотелось рассказать им кое-какие подробности об этой мирной переправе, на которой я все же подружился хотя бы с одним человеком, несмотря на то, что все они так хорошо разглядели во мне неприкасаемого.

За поворотом дороги скрылись из виду и купец, и крестьянин, и женщина, и мужчина. Последнее, что я видел, были босые ноги монаха и его перепуганная аскетическая рожа. Так я и шел, выпрямившись во весь рост, исполненный жажды разрушения, грозный и гордый, так я и шел, весь переполненный смертью.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЧАСОВЫХ ДЕЛ МАСТЕРА

С некоторым преувеличением можно утверждать, что Альбертус Коканж стал часовых дел мастером еще в тот момент, когда его прадед открыл часовую мастерскую. Он стал им еще до своего рождения и был уже тогда часовщиком, отменным мастером своего дела. Прадеду, деду, отцу не оставалось ничего другого, как воссоздать его в этой готовой форме — состоянии его будущего бытия. Впрочем, не часовая мастерская составляла самую ценную часть их наследства, а удивительная способность слить себя воедино с ремонтируемыми часами. Нередко Коканж чинил сложнейшие механизмы, не обращая решительно никакого внимания на клиента, ожидающего у стойки. И в то дождливое утро он тоже был поглощен делом — пытался открыть отверткой крышку необыкновенно массивных старомодных часов, о которых владелец сказал, что они отстают, как вдруг заметил по левую сторону от себя и на таком же расстоянии от края стойки бледную руку, пальцы которой непрерывно сжимались и разжимались, словно стараясь привлечь внимание или подать какой-то знак. Он глянул на нее вполглаза. Что рука эта принадлежала человеку, который только что вошел в мастерскую, едва ли доходило до его сознания, хотя он смутно и припоминал неуклюжую фигуру в широком темном плаще с воротником, поднятым до ушей. Как только посетитель протянул часы, пожаловавшись на их неисправность, Коканж сразу же перестал обращать на него внимание, и теперь бледная рука, так далеко, так бесстыдно далеко вытянутая вперед, казалась скорее принадлежностью стеклянной витрины с разложенными в ней рядами часов, чем частью человеческого тела. Продолжая возиться с часами, он решил не отвлекаться. Вернее сказать, это решение было скорее констатацией факта, что он снова не отвлекся, и это доставило ему чувство удовлетворения. Однако ритмичное движение пальцев не прекращалось; возясь с часами, Коканж не мог этого не замечать. Ему и в голову не пришло, что над ним подшучивают; он подумал, что, вероятно, этими однообразными жестами посетитель пытается что-то объяснить ему насчет своих массивных часов; поэтому пальцы часовщика ни на мгновение не прекращали своих мелких, как у насекомого, движений. Он не испытывал страха, ничто не внушало ему опасений, может быть, это только немного отвлекало от работы. Было бы лучше, конечно, если бы руку все-таки убрали. Он уже собрался высказать такое пожелание, как вдруг его усилия увенчались успехом и крышка часов открылась. Несомненно, созерцание часового механизма заняло бы все его внимание и отвлекло бы от бледной руки, однако вместо обычного латунного механизма под крышкой оказался толстый кусок сложенной бумаги, смятый по четырем углам — там, где он был втиснут в старомодный круглый корпус. А бледная рука тем временем ни на мгновение не прерывала свою гимнастику, и часовщик тут же подумал о студентах, которым его жена сдавала комнаты и которые однажды подняли на флагшток дома стул. Этих обременительных крикунов, ничем не интересующихся, кроме вечеринок, было трое, за ними по очереди бегали с чаем, едой и выутюженными костюмами его жена и две дочери, и, собственно, из-за них Коканж все более и более замыкался в своей работе и днями не покидал мастерской; иногда он даже просил, чтобы ему приносили еду в рабочее помещение или прямо за стойку, и в таких случаях особенно следил за тем, чтобы не оставить отпечатков жирных пальцев на часовых стеклах, а после супружеских ссор он нередко и спал на раскладушке, которую поставил тут же, в мастерской. С толстой брюзгливой женой у него часто случались разногласия из-за студентов; дочерям, особенно младшей, он все меньше доверял, после того как однажды поздно вечером увидел свою младшую, идущую под ручку и под одним зонтом то ли с кем-то из трех своих постояльцев, то ли с кем-то из их гостей: ведь их собиралась целая компания в комнатах наверху, где они курили, шумели и неестественными голосами требовали свежего чаю. Престарелому отцу Коканжа, слепому и почти впавшему в детство, частенько казалось, что гремит гром, но это всего-навсего шумели студенты. Впрочем, поскольку у них был отдельный вход, они еще не докучали Коканжу в самой мастерской. Чтобы убедиться все-таки, не проник ли кто из них в мастерскую с целью подшутить над ним, он медленно поднял голову. В этот момент раздался голос посетителя, явно не принадлежавший никому из студентов.

— Посмотрите-ка лучше на руку.

— Что это все значит, менеер? — спросил Альбертус Коканж, держа отвертку в одной руке, а злополучные часы в другой и направив испытующий взгляд прямо в лицо, которое было так же бледно, пухло и болезненно, как и рука, производившая движения. Лицо ничего не выражало, его мимика ничего не объясняла. То, что человек сказал «рука» вместо «моя рука», только подчеркивало самостоятельность жизни, которую Коканж уже мысленно отметил в этой руке раньше.

— Мне нет никакого дела до вашей руки, — сказал он, — я часовщик, а не содержатель лавки редкостей и принадлежностей для фокусов.

— Вот именно, — согласился человек, его взгляд скользнул по правому рукаву к кисти руки и обратно, — именно потому, что вы часовщик, вам и следовало бы посмотреть на руку, а не вдаваться в рассуждения.

— Но я не хочу смотреть на ваши руки, — сказал Альбертус Коканж.

— Хотите вы или нет, вам этого все равно не избежать, — сказал человек, перестав ласкать взглядом свою руку. Он посмотрел на стену за спиной Коканжа, где тикало по крайней мере четыре десятка часов, и продолжал: — Вам остается только еще сделать выбор — сказать, что вы предпочитаете: писать или издавать звуки.

— Послушайте, — сказал Коканж, принуждая себя к язвительной вежливости, — я могу отсюда позвонить. Если только вы не заберете немедленно свои часы с бумагой и свою руку тоже.

Человек засмеялся.