Пастораль сорок третьего года. Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все зависит от того, юфрау Эвертсе…

— Не называйте меня юфрау Эвертсе.

— Тогда Мийс? Не знаю, смогу ли я…

— Я не Эвертсе, но назвать свою настоящую фамилию я не могу, вы же понимаете… Но спорю на что угодно, что заставлю вас забыть Безобразную герцогиню, если вы дадите мне…

Ее голос звучал резко, она говорила сбивчиво, тяжело дыша.

— Дам возможность?.. Но ведь это нечестно, юфрау Мийс, — сказал он с упреком. — Если я дам вам возможность, то, значит, я уже забыл Безобразную герцогиню. Вы не можете не согласиться со мной, что само заключение такого пари уже предусматривает его проигрыш. В конце концов, я не из дерева или гранита…

— Ах так, герр Шульц!

Слова прозвучали с такой горькой обидой, с такой колкостью и злобой, что Схюлтс испугался, не слишком ли далеко он зашел в своем стремлении проучить ее. Дурное предчувствие закралось к нему в душу.

Теперь ей полагалось бы уйти; судя по тому, как она отшатнулась от него, она и хотела это сделать. Но она шла рядом, пока они не вышли из парка, и там простилась с ним коротким кивком, который, вероятно, должен был выразить все ее презрение. Он остался один во мраке погасшего военного города, со шляпой в руке и с чувством надвигавшейся опасности.

Она была гораздо старше, чем предполагал Схюлтс: ей шел тридцать второй год. В известном смысле она никогда и не была молодой. Жизнь в Гронингене в доме отца, профессора Лестра, известного археолога, рано потерявшего жену, в ее студенческие годы протекала тихо, серо и размеренно. Учебу она не закончила; на различных факультетах она приобрела столько знаний, сколько требовалось для того, чтобы помогать отцу во время экспедиций и редактировать его научные трактаты. Еще до его смерти, за год до войны, она сделала открытие, что жизни у нее, в сущности, не было. Молодые ученые, с которыми она вела интереснейшие беседы, и не только на научные темы, отдавали предпочтение дурочкам, а простые симпатичные парни на нее и не смотрели. В двадцать пять лет она почувствовала опасность остаться старой девой, и это казалось ей вопиющей несправедливостью, когда она сравнивала свою фигуру с тощими или расплывшимися фигурами более удачливых ровесниц. Смело и решительно ринулась она в бой, хотя еще и не так неустрашимо, как потом со Схюлтсом. Результат оказался печальным. Не нашлось никого, кто бы разъяснил ей, что лицо и руки тоже входят в понятие фигуры. Схюлтс был не оригинален в своем открытии: лошадиное лицо и рыбьи руки часто бросались в глаза, хотя никто до него не характеризовал их таким образом. Мужчины просто чувствовали, что фигуре Марианны Лестра чего-то недостает. В 1938 году, когда после смерти отца она начала посещать собрания нацистов, обнаружилось, что и в голове у нее не все в порядке. Старый профессор никогда не относился к НСД с большим одобрением, хотя и не мог жаловаться на отсутствие внимания со стороны энседовцев: все поклоники страноведения, краеведения, расовых теорий, философских учений о крови и почве считали его крупным авторитетом и старались перетянуть в свой лагерь. Его слово в науке являлось законом, его находки при раскопках представляли большую ценность: партия, не имевшая в своих рядах такого блестящего знатока до глубины глубин вскопанной почвы и давным-давно засохшей крови, не имела никакого права называть себя национал-социалистской. Заполучив его в партию, можно было бы заставить его отказаться от пагубной теории, что древнейшими обитателями Нидерландов были не германцы а кельты. Будучи человеком абстрактного мышления, он считал энседовцев не мошенниками, а людьми свихнувшимися и полагал, что с ними можно разговаривать на отвлеченные темы Вследствие этого круг его знакомых почти наполовину состоял из сторонников Мюссерта, которые цитировали его в своих статьях и как могли компрометировали его, чего он, впрочем, не замечал. Если бы ему сказали, что все в Гронингене считают его скрытым энседовцем, он бы мило улыбнулся, не находя причин для такого ложного обвинения. Марианна унаследовала круг его знакомых; она ходила на собрания, тщетно надеясь поймать в свои сети какого-нибудь молодого и пылкого энседовца. Осенью первого года оккупации она таким путем познакомилась с молодым немецким юристом, который из-за больной ноги не попал на фронт и теперь занимался каким-то неясным делом в центре страны. Эта неясность должна бы насторожить ее, но она считала этого немца своим последним шансом. Симпатии к нему она не питала: он был насмешлив и невероятно циничен даже для нациста, но для нее это было вопросом престижа. Легкий флирт без горячей любви не доставлял ей ни сильных разочарований, ни огорчений (пока он не порывал с ней, у нее оставался шанс); было лишь одно осложнение политического характера. Немец, оказывается, служил в гестапо, и в его специальную задачу в Нидерландах входило содействие СД в культурной области: выявление и регистрация настроений, обезвреживание слишком болтливых деятелей культуры и тому подобное. Он был непосредственно связан с министерством пропаганды, и, когда была создана палата по делам культуры, его работа приобрела особое значение. Соблазнив Марианну молчаливым обещанием пылкой любви, он добился у нее некоторых данных об университетских коллегах отца — пустяковых сведений, не имевших роковых последствий для этих людей, но явившихся ее первым шагом на скользком пути к тому, о чем сразу же догадался Схюлтс. В первой половине 1943 года всякий уже назвал бы ее агентом гестапо, хотя она и не числилась им официально, а работала на одного-единственного немца от культуры, при содействии которого, еще никого не расстреляли. Надежду на физическое вознаграждение она давно потеряла, но продолжала служить орудием в его руках, отчасти чтобы выместить свою злость на жизнь вообще, отчасти из-за того, что ее заинтересовала сама работа, а также потому, что это давало возможность заводить новые знакомства с мужчинами. Голос совести она заглушала денежными пожертвованиями для тех, кто скрывался от немцев. В ее распоряжении имелась машина, за рулем которой чаще всего сидел один из подручных ее немца. Когда Схюлтс видел ее в машине, она направлялась в один гельдерландскии город, где впервые в жизни должна была выполнить задание особой важности, которое, строго говоря, не относилось к компетенции ее наставника.

Со Схюлтсом она познакомилась только потому, что ей понравилось его лицо, — так она поступала часто. Провокация и предательство не входили в ее планы (женщина, с которой Ван Дале разговаривал в трамвае, была не она). В тот раз она была в гостях у приятельницы и, выйдя на улицу, сразу начала охоту на мужчин. Наученная горьким опытом, она не могла надеяться на то, что такой симпатичный мужчина обратит на нее внимание, и никак не ожидала, что он придет на свидание в кафе. В кафе поле ее шпионской деятельности вдруг расширилось. Офицер, на которого показал Схюлтс, служил в авиации, а так как она знала об особом интересе английской разведки к нидерландским аэродромам, то решила, что женщина, сидевшая напротив него, работает на англичан. Сначала она не придала этому особого значения, но потом, видимо чтобы похвастаться, рассказала о встрече своему немцу, который, к ее удивлению, страшно обрадовался и поручил ей передать эти сведения в СД: может быть, он хотел обратить на себя внимание начальства, ибо разоблачения и инсинуации в культурной сфере сильно пали в цене после провала палаты по делам культуры, а может быть, он получил дополнительное задание, так как нехватка людей сделала неизбежным совмещение нескольких обязанностей. Ей показали фотокарточки авиационных офицеров, она сначала ошиблась — у Брауна было заурядное лицо, — но потом, когда указанный ею офицер убедительно доказал, что никогда не связывается с приличными женщинами, ошибка была исправлена; Брауна выследили, установили личность Мин Алхеры и наконец напали на след ее бывшего жениха Овереема, преподавателя английского языка, которого уже давно разыскивали за его коммунистическую деятельность. Задание с которым Марианна торопилась в синей машине в Гельдерланд, состояло в том, чтобы встретиться с Овереемом в рол подпольщицы и подруги Мин Алхеры. Однако выполнить задачу ей не пришлось, так как Овереем был арестован за дв недели до этого; в его доме было найдено достаточно уличающего материала. Брауна расстреляли еще до ареста Овереема. Мин Алхера не догадывалась о грозящей опасности, ее не насторожило, что от Овереема уже несколько недель не было никаких вестей: такое случалось и раньше; никто не знал о ее работе и не мог предупредить об угрозе ареста. Ее арестовали не сразу, видимо, считали не очень опасной, а может быть, просто по халатности или забывчивости. От Брауна она за пару недель до этого получила прощальное письмо, в котором он сообщал о неожиданном направлении на Восточный фронт, — письмо было сфабриковано в одной из канцелярий СД.

Запрашивать сведения о Схюлтсе в дружественных ей немецких инстанциях Марианне не хотелось, чтобы не привлекать к нему лишнего внимания. На него, как преподавателя немецкого языка и немца, по происхождению, не вступившего по примеру отца и брата в НСД, конечно, было заведено дело, и она не желала навлекать на него дополнительные неприятности. Однако теперь, бредя в одиночестве по темным улицам, испытывая чувство боли и обиды от нанесенного удара, она решила отбросить всякую жалость, теперь она была одержима одним желанием: отомстить негодяю, который водил ее за нос, возбуждая пикантными разговорами, и в его лице отомстить всему мужскому роду… Она не хотела видеть никого из мужчин в этот вечер, поэтому ей пришлось позвонить тому единственному, который сейчас был ей нужен. Для этого она пошла в кафе. Она набирала номер, держа в руке очки, которые надевала, чтобы найти его телефон в записной книжке, где он был записан секретным кодом. При разговоре с мужчинами, даже по телефону, она всегда снимала очки, которые ее старили.

— Говорит Ольга, — сказала она, услышав знакомый мужской голос.

— А, в чем дело?

— У меня есть для тебя небольшой подарок, — сказала она по-немецки. — Записывай.

— Что записывать? — равнодушно спросил он. По звуку она поняла, что он берет бумагу и карандаш. — Ну, малютка, открывай огонь.

— Шульц, или Схюлтс, как он называет себя на голландский манер, Иоган, преподаватель немецкого языка в Доорнвейке, недалеко отсюда, 29 дет, Так вот, он оскорбительно отзывался о фюрере…

— Ах, боже мой, Ольга, может быть, ты неправильно поняла…

— Он называл фюрера идиотом, фюрер якобы не разбирается в национал-социализме, действует опрометчиво, не понимает, что делает. Ну как, этого достаточно?

— Ну нет, милое дитя… Это еще не оскорбление, просто более или менее верное психологическое замечание. Если мы будем арестовывать всех…

— Записывай еще. Он позволял себе иронически высказываться о различных методах, применяемых в немецких концлагерях. Вряд ли его замечания можно назвать психологическими, скорее, крамольными. Он, в частности, говорил, что заключенных истязают до тех пор, пока не превратят в совершенно других людей…

— Что-о-о?

— Пока их не превратят в совершенно других людей, в другие существа, пока они не станут непохожими на самих себя…

— Вот это интересно! И отсюда ты хочешь сделать вывод, что этот неглупый и остроумный человек настроен враждебно по отношению к немцам? Я сам не мог бы сформулировать лучше…

— Записал? Этот Шульц — немец по происхождению, его отец и старший брат — члены НСД. Он сам, как я уже говорила, преподаватель немецкого языка. Я предполагаю, что против него уже есть кое-какой материал.

— Проверим. Но тебе не кажется, что все это немного несерьезно? Во всяком случае, я не могу обещать, что твоя жажда мести будет удовлетворена.

— Жажда мести? В каком смысле?

— Ясно в каком. — В его голосе, звучавшем до этого момента равнодушно и бесстрастно, послышалось явное осуждение.

— Я не тянула его за язык, он говорил по своей воле.

— И к твоему несчастью, предпочел волю неволе. Пока! На этом разговор закончился.