Пастораль сорок третьего года. Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Потому что ты индивидуалист, а значит, и ненастоящий борец Сопротивления…

— Давай-давай! А кто же тогда стрелял в Пурстампера, ты или я?

— Ты не видишь целого. В твоем представлении движение Сопротивления — это нечто вроде замкнутого кружка, а сторонние наблюдатели только одобряют его. Сопротивление — ядро, центр концентрических кругов различной плотности. Чем тверже ядро, тем больше возможностей уплотнить и привлечь к работе эти круги. Вот почему ошибки недопустимы. Вот почему нельвя отказываться ни от каких действий, осуществление которых возможно. То, что мы вчера не убили Пурстампера, в вину нам не поставят. Но если он завтра в это время будет еще жив, нас назовут слякотью.

— Мне кажется, что ты фантазируешь, — рассердился Схюлтс. — И доктринерствуешь, а это еще опаснее… Не забывай, что мы, участники Сопротивления, призваны не только убивать, но и показывать пример тем, кто собирается, в частности, после войны строить новое общество. Голландцы уже достаточно ожесточены. И если мы сейчас не будем считаться с требованиями элементарной гуманности по отношению к нашим злейшим врагам, то после войны мы будем поступать так же по отношению к своим согражданам.

— Это теория, — сказал Ван Дале. — Об этом позаботимся потом.

— Я тоже так считал. Но все, что мы делаем теперь, отразится потом. Не забывай, что энседовцы — голландцы и, хотим мы этого или нет, они останутся среди нас после войны, и нам надо определить свое отношение к ним. Я не думаю, что всех их вздернут на высоких деревьях. Пурстампер не моф. Он одна из паршивых овец в нашем стаде, а за своих паршивых овец надо нести ответственность…

Ван Дале поднял руки вверх.

— Великолепно. Даже трогательно. Возможно, ты прав теоретически. Однако и по этой теории, думается мне, можно настаивать на ликвидации Пурстампера. Очень гуманно помочь раненому избавиться от страданий. Гуманизм и директивы Сопротивления диктуют одно и то же. Мы начали это дело — ты начал, втянув в него и меня! — и мы должны довести его до конца. Я здесь не для того, чтобы валять дурака, и могу потратить время на более полезное дело, чем дебаты о гуманизме…

— Я могу тебе привести десятки примеров, когда операции не доводились до конца, только за последнее время.

— Те ничего не могли сделать из-за усиленной охраны. А иногда покушение завершалось смертельным ранением… Пурстампера не охраняют, слишком мелкая сошка для этого…

— Тогда и для нас он не настолько важен, чтобы его добивать. К тому же сторонние наблюдатели, или твои концентрические круги, не знают, что его не охраняют.

— Разрешите сказать, господа, — попросил Баллегоойен, внимательно следивший за их спором. — Если я правильно понял, Антон, простите, Арнольд, предлагает нам показать пример и довести дело до конца. Я тоже за это. Мой сын, а он разбирался в таких вещах, говорил всегда: «Отец, — говорил он, — если ты станешь подпольщиком, то будешь, образно выражаясь, машиной. Это не значит, что у тебя не будет никакого авторитета, напротив, у тебя будет исключительно большой авторитет, но ты не должен думать о себе». Так говорил он всегда. Об этом же говорит Арнольд; машина хорошо работает, так как не думает о себе…

— Машина вообще не думает, — рассердился Схюлтс. — Черт побери, вы все рассуждаете дьявольски абстрактно, тебя я еще могу понять, но вот Роозманса… Что ты, собственно, предлагаешь? — спросил он у Баллегоойена. — Уж не собираешься ли ты навестить его с букетом цветов и револьвером в кармане?

— Нечто в этом роде, — одобрительно кивнул Ван Дале.

— Можно подождать, когда ему станет лучше, — неуверенно сказал Баллегоойен.

— Ни в коем случае! — воскликнул Эскенс. — Опять, черт побери, ты заводишь волынку…

— Сейчас он еще заговорит об отпущении грехов, — сказал Схюлтс.

— Откладывать нельзя, — сказал Ван Дале. — Действуем немедленно, завтра. Удар должен автоматически следовать за ударом.

— В таком случае я еще не чувствую себя настоящей машиной! Мне кажется слишком бесчеловечным… Нет, я не то хотел сказать, по крайней мере не… Пока еще…

— Я считаю… — произнес Хаммер. — Нет, продолжайте вы.

— Нет, после вас.

— Нет, я после вас, — отказался Хаммер со скромностью человека, который знает, что последнее слово останется за ним.

— Я задумывался над тем, действительно ли виновен Пурстампер, — начал Схюлтс. — Мне все время приходилось следить за дорогой, к тому же я был одним из исполнителей приговора, поэтому я не мог как следует разобраться в этом человеке, но в его словах о невиновности было что-то искреннее. Не перебивайте. Я прекрасно понимаю, что это ничего не доказывает, но представьте на миг, что он действительно не виноват. Мы узнаем об этом потом, когда, к примеру, Мария Бовенкамц выйдет из больницы. Еще мне запомнились его слова, что его сын Кеес помолвлен с этой девушкой и отец ее ребенка, этого он, правда, не сказал, но я уверен в этом…

— Он, наверное, рад, что его парень выпутался, — сказал Ван Дале. — Впрочем, я не могу вдаваться в…

— Он еще сказал: хотел выдать, но не выдал, — напомнил Хаммер. — Значит, дошло до того, что…

— Но ведь его никто за язык не тянул! Эти слова как раз и свидетельствуют о его невиновности…

— Мне безразлично, виновен он или невиновен, — нетерпеливо перебил Ван Дале. — Вы приговорили его к смерти, этого достаточно. Если он невиновен, а вы его завтра убьете, то вы ошиблись, но движение Сопротивления оказалось в боевой готовности.

— Судьи тоже так поступают, — сказал Хаммер. — У нас нет смертной казни, но в Англии убийство карается виселицей, и там каждый смертный приговор должен приводиться в исполнение, несмотря на сомнения в виновности. Сомнения появляются всегда. Впрочем, я лично убежден, что Пурстампер — предатель: он был слишком зол на Пита. Я тоже немного заколебался, когда он крикнул: «Я невиновен, господа», но я не верю ему. Все они так говорят, им ничего другого не остается, верно? Вы только что сказали, что ему не следовало признаваться в том, что он собирался выдать. Это признание почти ничего не доказывает. Ведь он понимал, что нам все известно от Марии Бовенкамп. Он получил от нее данные и, разумеется, хотел воспользоваться ими, но почему-то не воспользовался. Теперь другой вопрос. Надо смотреть на вещи реально. Пурстампер знает наши приметы; правда, мы были переодеты, но он может сказать: там был…

— Разреши тебя перебить? — сказал Схюлтс. — У меня нет никаких возражений, я поступлю так, как вы. Но если мы завтра убьем Пурстампера, то, несомненно, погибнут те два заложника, которых взяли мофы. В свое время мы говорили об этом…

— Заложники? — резко перебил Ван Дале. — Одно из главных правил…