Пастораль сорок третьего года. Рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кроме того, юмористический талант Кохэна производил на него меньшее впечатление, чем на других нелегальных. В результате он подумал, что во всем повинен Грикспоор, ведь именно он принес пакет. И так как Грикспоор, как бы предвкушая развязку этой шутки, не переставал смеяться, Ян ин'т Фелдт, сидевший между ним и Янс, насторожился. Положив свою ложку на стол, он пристально поглядел на Грикспоора, который в это время старался жестами обратить внимание Ван Ваверена на Марию. Позднее Мертенс заверял всех, что он это предвидел. То, что произошло, было, можно сказать, первым рыцарским поступком в Хундерике за много месяцев, а может быть, и лет. Индонезийский силач отвесил Грикспоору такую оплеуху, что того зашатало, а фермерша вне себя от возмущения громко завизжала. Мария смотрела прямо перед собой и ничего не говорила. Утирая рот тыльной стороной руки, Ян ин'т Фелдт выбежал из Кухни, а Грикспоор полез на четвереньках под стол за своей ложкой, которая упала на пол.

Бовенкамп прокомментировал случившееся:

— Чем дальше, тем здесь все больше похоже на кабак. Сломаете мебель — всех до одного выгоню.

Спустя некоторое время он подал знак вставать из-за стола; нелегальные отправились искать Яна ин'т Фелдта, малыши — хоронить свою ворону, Геерт и Янс занялись работой на конюшне и у помпы. Мария осталась с матерью наедине.

— Эти нелегальные осточертели мне до смерти, — сказала фермерша, собирая грязные тарелки.

— А мне нисколечко, — съязвила Мария.

— И что это за дурацкая шутка с вороной? Может быть, они ее и прикончили?

Мария ничего ей не ответила, и мать продолжала:

— Нашелся все-таки один, кто встал на твою сторону, — Ян ин'т Фелдт. Уж лучше бы ты с ним осталась…

Письма Кееса Пурстампера приходили все реже, и Дирке доверяла им еще меньше, чем ее муж. И потом, у нее все время было такое чувство, что ребенок Марии был не только от Кееса, но немного и от Яна. Ребенок… Сколько раз молила она бога, чтобы у Марии был выкидыш, впрочем, вряд ли бог мог в этом помочь. Еще полтора месяца, и уже вообще ничем не поможешь. Не будешь ведь плясать у нее на животе.

Мария посмотрела на нее недоверчиво.

— Встал на мою сторону?

— А ты и не заметила? Он думал, это дело рук Грикспоора, или же просто не посмел затронуть Ван Дейка…

— А что он сделал?

— Ну, с вороной… Да пошевели ты мозгами. Неужели ты не заметила, как они тебя обидели? — Фермерша поставила тарелки на стол и уперлась руками в бока. — Ворона изображала Кееса Пурстампера в его черном мундире, я, конечно, не совсем понимаю…

— Мертвая ворона? — все еще недоверчиво спросила Мария.

— Ну да, неужели ты совсем ничего не соображаешь? Они же намекали на то, что Кеес решил: чем оставаться с тобой, лучше подохнуть на Восточном фронте. А может, оно бы и… — Она вовремя спохватилась. Собственно говоря, они до сих пор толком не знали, любит Мария Кееса или нет. Но Мария внезапно все поняла. Некоторое время она стояла неподвижно, потом, хлопнув дверью, бросилась вон из кухни и укрылась в своей комнатке на чердаке. Здесь она села у открытого окна. Нелегальные, за исключением Ван Ваверена, собрались во дворе под каштанами. Они ее не видели. Зато у нее все они были как на ладони. Она видела, как Кохэн, размахивая рукой, что-то доказывал, видимо, был тут за главного; видела, как Мертенс нахмурил лоб, как будто ему что-то не нравилось; видела, как Ян ин'т Фелдт и Грикспоор, один бледный, другой пунцовый, трясли друг другу руки, как закадычные друзья. Выходило, что они все побратались друг с другом. Обнявшись за плечи, болтая и смеясь, они пошли дальше.

Мария оглядела свою комнату; узкая кровать, старомодный стул, две запыленные книжки псалмов, шаткий столик, дешевые открыточки на стенах, а между ними фотография Кееса, которую ей дал Пурстампер, с грязными подтеками сверху, оглядывая все это, она не переставала повторять слова матери, что ей осточертели нелегальные.

— Ну и пусть катятся отсюда ко всем чертям, — бормотала она, — пусть катятся. Она не думала ни о Кеесе, которому они так бессердечно предсказывали смерть, ни о Яне ин'т Фелдте, который поступил с ней так благородно; столь же мало думала она и о себе, оскорбленной в своем собственном доме, хотя обидчики едят хлеб ее отца и свободны только потому, что живут на их ферме. Единственное, что поглощало ее мысли, были нелегальные. Так и видела их перед собой, как они стоят, чешут языки, пожимают друг другу руки. И ей еще приходится каждый день сидеть с ними за одним столом. Ну и сволочи, все без исключения. Если война и через пять лет еще не кончится, так неужели они целых пять лет будут сидеть у них за столом? Она с такой же силой сосредоточила все свои мысли на нелегальных, как монах с Афонской горы сосредоточивается на созерцании своего пупа. Потом напряжение ослабело, голова закружилась, и она погрузилась в ничто; все исчезло, остался лишь ветер, пахнущий хлебом и сыром, да мельтешившие перед глазами грязные тарелки. Наступил вечер, довольно холодный, сырой и облачный; очнувшись внезапно от своего оцепенения, она спохватилась, что сейчас ехать в город уже поздно. Первый раз в жизни пыталась она по своей воле продлить то состояние, в которое ее приводили головокружения, почувствовать опять вкус ветра и сыра, увидеть мельтешащие перед ней грязные тарелки и вслед за тем погрузиться в блаженное ничто, подобие манящей блаженной смерти. И единственное, что она могла распознать, единственное, что она видела перед собой, была фигура Пурстампера, не сына, а отца, и не в его обычном штатском костюме, испорченном пятном от пролитой кислоты на правом рукаве, а в черном мундире и фуражке с нашитым треугольником, под которой его красивое загорелое лицо выглядело так же молодо, как лицо Кееса. И что же он делал, этот Пурстампер? Поднял в знак приветствия правую руку, склонился перед ней, опустил глаза, как марионетка, которая будет делать все, что она ей прикажет.

Она так и осталась на этот вечер в своей комнатушке и, улегшись спать, тут же уснула.

Наутро, часов около семи, она в своей пестрой юбке и красной косынке отправилась в город. Куда именно, она так и не сказала, словно будущее материнство уже давало ей право вести праздный образ жизни со всеми вытекающими из этого, неблагоразумными последствиями. Из своей комнаты она не выходила до самого отъезда из Хундерика и отказалась от завтрака. Выводя велосипед, она невольно бросила взгляд на открытое окно летней кухни, отметив, что за столом нет ни Кохэна, ни Яна, но не придала этому особого значения, подумав, что Ян, наверное, на дамбе, а Ван Дейк еще у себя на верхотуре. Кохэн частенько поднимался очень поздно, промаявшись всю ночь из-за боли в животе или из-за блошиных укусов.

Аптека еще была закрыта. Когда на ее звонок над еще не спущенной маркизой появилась рыжая, взлохмаченная голова Пурстамперши, Мария крикнула ей, задрав кверху голову, что ей необходимо срочно поговорить с менеером Пурстампером. Жена аптекаря, разозлившаяся главным образом на то, что эта корова, сколько ее ни учи, продолжает называть ее по-деревенски «юфрау» вместо «мефрау», пошла предупредить мужа, который брился в одних подштанниках и возмутился, узнав, кого принесла нелегкая к нему в дом в такую рань.

Когда он открыл Марии дверь, лицо его с двумя порезами на подбородке, с дергающимися от нервного тика щеками совсем не напоминало ту симпатичную марионетку, которую она накануне вечером взяла к себе на службу. Однако, приведя ее в комнату, он сразу стал приветливее. У него мелькнула мысль, что она не случайно отсутствовала целых две недели. Вполне возможно, что сама природа, какой-нибудь шок или испуг позаботились о том, чтобы уберечь Кееса от смехотворного мезальянса.

— Очень мило, что ты пришла нас навестить, — сказал он, потрепав ее по щеке. — Выглядишь прелестно в этой красной штучке на голове. Придется тебя снять еще раз, а косынку я раскрашу от руки в чудесный красный цвет. Ну, выкладывай, что у тебя стряслось?

Не дожидаясь приглашения, Мария села на стул, выглянула на улицу, по которой проезжали ранние велосипедисты, и сказала безразличным тоном:

— Может, вам будет… У моего отца прячутся нелегальные.

— Нелегальные? — переспросил он и тоже сел. Непонятно, какую цель она преследует; ему потребовалось некоторое время, чтобы подавить свое разочарование. Она с пренебрежительной улыбкой смотрела на его подбородок, так по-дурацки кровоточащий.

— Я думала, вам будет интересно узнать об этом.

Пурстампер кашлянул себе в руку.

— Ну, мне-то ты зачем об этом рассказываешь?