Розниек пинцетом собирал со стола и складывал в пробирки, баночки и коробочки остатки пищи.
- Судя по всему, ужинали двое.
- Возможно, Катрина с матерью, - высказал предположение инспектор Каркл. Розниек пожал плечами.
- Непохоже. Во всяком случае, в комнате находилось не два человека, а больше, и характерно, что никто из них не оказал помощи старухе. Никто не вызвал врача.
Каркл надвинул фуражку на лоб.
- О смерти старой Каролины тоже никто из них не сообщил.
- Значит, окно было раскрыто? - на всякий случай переспросил Розниек.
- Раскрыто! - подтвердил Каркл.
- Тогда поглядите вместе со Стабинем, нет ли чего интересного на дворе, а я пока займусь протоколом.
Розниек о чем-то задумался, затем встал, подошел еще раз к комоду, раскрыл пыльный альбом и стал внимательно рассматривать пожелтевшие фотографии. Почтальон со свойственным пожилым людям любопытством присоединился к нему.
Вот пышнотелая девица с густыми бровями и энергичными чертами лица в подвенечном наряде. Рядом полный невысокий жених. Вот она же с маленькой девчушкой на руках.
- Наверно, это Каролина Упениеце с дочкой Катриной, - предположил старик. - Вот конфирмация, а тут чьи-то похороны.
- Скажите, пожалуйста, - обратился Розниек к почтальону, - Упениеце получала письма?
Взгляд старика беспокойно скользнул с фотографий на следователя.
- Нет, - ответил он, - только газету и кое-какие журналы.
В окне появилась голова Улдиса Стабиня.
- Подойди-ка, Валдис, взгляни! - позвал он. - Тут какой-то спортсмен выпрыгнул из окна, оставив на память свою визитную карточку.
Розниек сунул альбом инспектору Карклу и быстро подошел к окну.
IV
Ошинь, ветеринарный фельдшер колхоза «Карогс», проснулся и сел в постели столь резко, что пружины протестующе заскрежетали.
Из кухни через открытую дверь доносился перестук посуды. Это сестра Ошиня - Вилма - таким способом извещала брата, что завтрак готов и пора вставать. Упаси ее бог это сделать словесно! У брата слабые нервы, но зато крепкий кулак. Потеряв ногу, Ошинь считал себя неудачником. Так и не сбылись его мечты о карьере офицера «третьего рейха». Интендантское училище было расформировано сразу же после разгрома под Сталинградом, и курсантов всех до одного отправили на фронт. Полгода провалявшись по госпиталям, Ошинь попал на курсы ветеринарных фельдшеров. По окончании был направлен на работу в армейскую конюшню.
После войны Ошинь вернулся в Латвию, из всей родни нашел лишь сестру. Невзрачный и одноногий инвалид с крутым и взбалмошным характером так и остался холостяком. Дело свое он знал. Сумрачный и молчаливый, разъезжал он по хозяйствам и животноводческим фермам, осматривал и лечил скот. Изредка жаловался на свои беды колхозному жеребцу Максиму или племенному быку Орлику. В трезвом состоянии Ошинь с людьми разговаривал мало. Откровение на него находило лишь после бутылки - тогда он плакался на свою судьбу каждому встречному-поперечному…
Ошинь потянулся, широко зевнул и вдруг, схватившись руками за голову, застонал.
- Ох и трещит башка, прямо на части разламывается. Эй, Вилма! Глянь-ка в шкафчик, не осталось ли там глоточка?
Вытирая руки о передник, дородная Вилма робко вошла в комнату.
- Не пора ли, братец, взяться за ум, - сварливо сказала она. - Доведет тебя пьянка до беды.
Ошинь уставился на сестру недобрым взглядом. Вилма быстро подошла к шкафчику и достала бутылку. Ошинь вышиб пробку и единым духом выпил водку.
- Уфф, слава тебе, господи, теперь в самый раз. - Он долго разглядывал и массировал сильно натертую культю правой ноги. - И дернул же меня черт вчера переться к этим…
Необычный шум на дворе заставил Ошиня прервать свое занятие. Он дотянулся до брюк, но не успел их надеть. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился долговязый парень. На руках у него была женщина с безжизненно запрокинутой головой и посиневшим лицом. На фиолетовых губах пена с примесью крови. С длинного белого одеяния капала вода. На полу быстро собралась лужица.
Водянистые глаза Ошиня расширились и застыли в испуге.