Какими одинаковыми выглядят окраины всех городов. Съезды за съездами с гигантских шоссе, возле которых ютятся одноликие бензоколонки, мотели и кафе.
Дек хотел только одного — ехать быстрее все вперед и вперед.
Огайо, Индиана, Миссури, Оклахома уносились назад справа и слева, почти незамеченные. Шоссе обрело гипнотическую силу, звало его, манило милю за милей к конечной цели.
Джой манила его и морочила.
Джой смеялась над ним.
Он часто замечал, как она смеялась.
Стерва.
Она теперь мертвая.
Сама виновата.
— Я хочу познакомиться с твоими и составить планы. Хватит мной помыкать. — Она злобно на него уставилась. — Слышишь, что я говорю?
Конечно, он слышал. Она твердила одно и то же неделю за неделей, а он неубедительно отговаривался.
— Ты что, думаешь, я для них нехороша? Так, что ли? Забирай свое хреновое кольцо и запихни его, куда солнце не светит! — Она сдернула с пальца дешевенькое гранатовое колечко и швырнула в него. — Либо ты меня с ними познакомишь на этой неделе, мальчик, либо катись куда подальше!
Он хотел на ней жениться. Он не передумал. Только лучше было бы пожениться втихую. А тогда он привел бы ее домой, и им пришлось бы ее принять.
Он ей так и предложил, но она и слушать не захотела. Нет, пусть все будет «по-приличному», требовала она. «Как у всех людей». Она даже купила журнал «Новобрачная»и вырезала фотографию подвенечного платья.
— Они что, не хотят со мной знакомиться? — спрашивала она мрачно. — Не желают знать невесты своего драгоценного сыночка?
Он не решался признаться, что вообще им про нее не заикался.
Какую бы девушку он ни привел в дом, они ее не одобрят. И уж подавно не одобрят Джой, ярко одетую, намазанную, в вихрах оранжевых волос.
— На следующей неделе, — неуверенно пообещал он.
Он же ее любил. Она удовлетворяла его плоть, а ведь это же и есть любовь.
— Ну, смотри, если опять соврешь… — Она зашипела, как помоечная кошка.
Он не врал. Но почему от мысли, что он знакомит ее с родителями, у него начинало стучать в голове? Почему он так их боится?
И нахлынули воспоминания.
Ему шесть лет, и вместе с приятелем он лепит пирожки из грязи. Является его мать, лицо тьмы, голос — пронзительный визг:
«Скверный грязнуля! Я только утром надела на тебя чистый костюмчик! Марш домой».
Она била его, пока все ее лицо не покрылось каплями пота, а у него по ногам не потекла кровь. Его отец ничего не сказал.
Это было первый раз, но их потом было очень много. И всегда из-за пустяка — недоеденный завтрак, тряпка, брошенная на полу ванной. Когда ему исполнилось шестнадцать, избиения прекратились так же внезапно, как и начались. Но теперь она хлестала его словами. Поток упреков и поношений действовал губительнее физической боли.
Он постепенно поверил тому, что она твердила. В конце-то концов, она была его мать, о чем не уставала ему напоминать. Она его родила. В муках. «Ты чуть меня не убил! — часто кричала она. — Я чуть не умерла, производя тебя на свет». Его давило бремя вины.
Он чуть не убил свою мать, вот почему она его наказывает и вот почему он должен терпеть. Она твердила ему, что он тряпка, грязный, бесполезный, паразит и дурик. Какая девушка поглядит на него? Какой человек возьмет его на работу?
И одновременно она была массой противоречий. Когда он пригласил домой девушку, девушка оказалась недостаточно для него хороша. Когда он находил работу, это всегда была недостойная работа.
Стирай его в порошок. Возноси его. Чему верить?